К весне 1947 г. правительства западных держав-победительниц окончательно поняли, что дальше так продолжаться не может: оккупационную политику нужно было кардинально менять. К этому подталкивали три основных фактора.
Первый – тяжелое экономическое положение в стране. Было предельно ясно, что в таком состоянии оккупированная Западная Германия не могла сама себя прокормить, и ситуация грозила обернуться гуманитарной катастрофой. Даже те, кто был убежден в коллективной вине немцев, понимали, что победители не имеют морального права допустить массовую голодную смерть побежденных. Соответственно, оставалось два варианта: либо кормить немцев за свой счет, либо дать им возможность наладить нормальную экономику. Первый был совершенно неприемлем, в особенности для французов и британцев. Англичане и так мрачно шутили, что их страна-победительница выплачивает побежденной Германии репарации – в виде расходов на оккупационную зону. Оставался второй, автоматически подразумевавший снятие ограничений с экономического развития западных оккупационных зон и, более того, возвращение в экономику квалифицированных специалистов, в том числе с сомнительным прошлым. Поэтому генерал Клей требовал разрешить немецкой промышленности работать и экспортировать, если победители не хотят, чтобы население попросту вымерло.
Вторым фактором стала нараставшая усталость победителей от оккупации как таковой. Расходы и обязательства – не самое легкое бремя. И в политической элите, и в обществе западных держав все больше склонялись к тому, что пора передать ответственность немцам. Пусть сами разбираются со своими проблемами, а победители оставят за собой только общий контроль. К этому решению подталкивали и очевидные трудности в проведении денацификации: достигать поставленных целей в реальности оказалось куда сложнее, чем предполагалось изначально.
Наконец, третьим по очереди, но не по значению фактором стала начавшаяся холодная война. Ее леденящее дыхание ощущалось уже спустя год после победы над нацизмом. Победителям все сложнее становилось договариваться друг с другом, в глазах западных держав коммунизм стремительно приобретал статус угрозы номер один. Суть германской проблемы для американцев плавно трансформировалась из «как нам контролировать немцев и не дать им снова развязать войну?» в «как нам не допустить победы коммунизма в Германии?». Для этого, опять же, требовалось не наказывать западных немцев, а создавать им благоприятные условия. Как остроумно заметил все тот же генерал Клей, «не приходится выбирать, стать коммунистом и получать 1500 калорий в день или верить в демократию за 1000 калорий»[101]. Западная и восточная половины Германии явно двигались в разных направлениях, усиливалась борьба за сердца и умы немцев. Экс-президент США Герберт Гувер патетически заявлял в 1947 г.: «Если падет Германия, падет Запад; Германия – фронтир западной цивилизации»[102].
Политика оккупационных держав в отношении западных немцев менялась постепенно. В сентябре 1946 г. госсекретарь США Джеймс Бирнс произнес в Штутгарте так называемую речь надежды, в которой анонсировал изменение оккупационной политики. «Мы не можем дальше ограничивать свободный обмен товарами, рабочей силой и идеями в пределах Германии, – заявил Бирнс. – Американское правительство придерживается точки зрения, что именно сейчас немецкому народу необходимо передать ответственность за решение собственных проблем в пределах всей Германии при сохранении соответствующих гарантий… Соединенные Штаты выступают за скорое образование временного германского правительства… Соединенные Штаты не могут освободить Германию от тех страданий, которые причинила ей война, развязанная ее руководителями. Однако Соединенные Штаты не желают приумножения этих страданий и не хотят отказывать немецкому народу в возможности преодолеть данное бедственное положение»[103]. Примерно в это же время и британский кабинет пришел к выводу о том, что нельзя толкать немцев в объятия русских.
Но недостаточно было просто предоставить немцам больше свободы: на первых порах им требовалось помочь, для начала хотя бы просто накормить. Масштабный импорт продовольствия стал насущной необходимостью с первых месяцев оккупации. Уже в 1946 г. в британскую зону было ввезено 2 млн тонн зерна. Оплачивали этот импорт в первую очередь американцы. С лета 1946 г. начала действовать американская программа «Государственная помощь оккупированным территориям» (Government Aid and Relief in Occupied Areas, GARIOA). C 1946 по 1950 г. расходы по этой программе превысили 1,5 млрд долларов.
Удачным решением стало подключение к продовольственной помощи частных благотворителей. Война постепенно уходила в прошлое, а многочисленные публикации в прессе привлекали внимание западной публики к бедственному положению немецких женщин и детей. Кроме того, у многих немцев были родственники в Соединенных Штатах. Изначально оккупационные державы не позволяли частным лицам и организациям отправлять в Германию благотворительную помощь, опасаясь утратить контроль над процессом. Однако опасения вскоре оказались сняты с повестки дня.
В январе 1946 г. 34 американских сенатора выступили с публичным обращением, требуя допустить частных благотворителей в Германию, а уже в следующем месяце правительство США разрешило поставлять гуманитарную помощь в свою оккупационную зону негосударственной структуре с длинным названием «Совет благотворительных агентств, имеющих лицензию на работу в Германии» (Council of Relief Agencies Licensed to Operate in Germany, CRALOG). В апреле первые 10 000 тонн груза прибыли в Бремен. Летом того же года деятельность CRALOG распространилась на британскую и французскую оккупационные зоны. Со временем эта структура начала брать на себя ответственность за отдельные крупные проекты вроде организации школьного питания или снабжения диабетиков инсулином. В общей сложности за несколько послевоенных лет CRALOG отправила в Германию около 300 000 тонн гуманитарной помощи.
Еще более широкую известность получила структура «Кооператив американской помощи Европе» (Cooperative for American Remittances to Europe, CARE), созданная 22 американскими благотворительными организациями в конце 1945 г. Ее главной задачей была продовольственная помощь западноевропейским странам. Американская армия предоставила в распоряжение CARE почти 3 млн сухих пайков, изначально предназначавшихся участникам так и не состоявшейся десантной операции в Японии. К пайкам добавились многочисленные частные посылки. Отправки в Западную Германию начались летом 1946 г. Весной 1947 г. состав посылок был стандартизирован: четыре с лишним фунта консервированного мяса, три фунта жиров и маргарина, пять фунтов сахара и сладостей, фунт фруктовых консервов, полфунта яичного порошка, по два фунта сухого молока и кофе. Один такой пакет тянул на 40 000 калорий. Так называемые CARE-пакеты стали в глазах западных немцев одним из главных символов послевоенных лет. С 1946 по 1950 г. организация отправила в Германию около 10 млн посылок с продовольствием, общий вес этих грузов составил почти 100 000 тонн.
В 1947 г. объем британской и американской помощи оценивался в 730 млн долларов, из которых 240 млн приходилось на американцев (GARIOA), 360 млн на британцев, 130 млн на частную благотворительность. В мае 1947 г. американцы приняли решение выделить дополнительные 400 000 тонн продовольствия. Пик помощи со стороны США пришелся на 1948–1949 гг., когда в рамках различных программ западным оккупационным зонам (а затем Федеративной Республике) выделялся почти миллиард долларов в год.
Одним из главных событий 1948 г. стало включение западных оккупационных зон в программу восстановления европейской экономики, более известную как «План Маршалла». Главной ее задачей было создать стимулы для устойчивого экономического роста в Западной Европе и таким образом снизить шансы на приход к власти коммунистов и сократить потребность в американской финансовой помощи. В рамках «Плана Маршалла» в европейские страны поставлялись американские товары, выручка от продажи которых поступала в распоряжение правительств соответствующих государств, а те, в свою очередь, должны были направлять ее в инвестиции. «План Маршалла» иногда называют едва ли не главной причиной западногерманского «экономического чуда». В действительности это не совсем так. Общий объем помощи не превысил 1,5 млрд долларов, причем на пике этих выплат они составляли менее 3 процентов западногерманского национального дохода (для сравнения: во Франции аналогичная доля была равна 6,5 процента, в Австрии – целым 24 процентам). Эффективность инвестирования полученных средств тоже остается предметом споров.
«План Маршалла», однако, имел два важных косвенных последствия. Первое относилось к области психологии: широко разрекламированная американская помощь придавала западным немцам уверенности в завтрашнем дне и улучшала деловой климат. Второе касалось более широкого европейского контекста. «План Маршалла» способствовал развитию экономики европейских соседей Западной Германии – а следовательно, росту спроса на немецкую продукцию. Инвестиции в развитие собственной промышленной базы в Бельгии и Нидерландах, к примеру, влекли за собой масштабные закупки западногерманского промышленного оборудования. Это стимулировало экспорт и экономику ФРГ в целом.
В 1946–1947 гг. западные державы-победительницы приняли еще одно исключительно важное решение, взяв курс на восстановление западногерманской экономики. Уже в мае 1946 г. в американской оккупационной зоне был приостановлен демонтаж промышленных предприятий, предназначенных для отправки в СССР. Официальной причиной называли срыв согласованных поставок продовольствия из советской зоны. Затем список предприятий, подлежавших демонтажу в английской и американской зонах, официально сократили с 1600 до 682 пунктов. Заключенное осенью 1949 г. с новообразованной ФРГ Петерсбергское соглашение предусматривало дальнейшее сокращение этого списка. Естественно, в процессе не обошлось без споров между союзниками (к примеру, о статусе Рура, где французы категорически не хотели уступать, требуя прав контроля над этим ключевым регионом) и отдельных противоречий. Демонтаж промышленных объектов продолжался, хотя и в заметно сокращенном объеме, до 1952 г. Однако в общей сложности он затронул лишь около 5 процентов западногерманского промышленного потенциала.
Еще важнее было то, что в 1947 г. победители пересмотрели квоты для различных отраслей западногерманской экономики. Промышленности в целом разрешили выйти на уровень 1936 г., а в отдельных отраслях (например, автомобилестроении) значительно превзойти довоенные показатели. К примеру, годовая квота производства автомобилей выросла сразу с 40 000 до 160 000 штук в год. Это стало спасением для завода «Фольксваген», который в рамках прежних лимитов оставался не у дел и ждал демонтажа. Немецкая промышленность наконец-то получила возможность задышать полной грудью.
В своей «речи надежды» Бирнс заявил о желании восстановить единое германское экономическое пространство. Однако ни с советскими, ни с французскими властями договориться на первых порах не удалось. В результате англичане и американцы решили начать с экономического объединения своих зон. В декабре 1946 г. было подписано соответствующее соглашение, которое вступило в силу 1 января 1947 г. Единое пространство получило полуофициальное название Бизония.
Ликвидация экономической границы двух зон сама по себе была большим шагом вперед, поскольку их хозяйственные комплексы во многом дополняли друг друга. Однако англичане и американцы не собирались на этом останавливаться и создали общий для двух зон немецкий орган экономического управления – так называемый Экономический совет. Он состоял из 52 депутатов, избранных в определенной пропорции ландтагами всех земель Бизонии (впоследствии численность депутатов увеличили вдвое). Экономический совет должен был играть роль одновременно законодательного и исполнительного органа – естественно, под контролем оккупационных держав. Ему предстояло решить продовольственную проблему и создать условия для развития западногерманской экономики; некоторое время спустя он смог распоряжаться собственным бюджетом. В рамках Экономического совета создали шесть управлений во главе с директорами; директором по экономике в марте 1948 г. был выбран Людвиг Эрхард – тот самый человек, которого впоследствии стали считать «отцом экономического чуда».
Отмена ограничений и создание новых структур были лишь первыми шагами к нормализации экономической жизни. Подъему производства препятствовал целый ряд проблем. Разрушенная инфраструктура не позволяла экономике функционировать как единый организм. Оккупационные державы с самого начала прилагали значительные усилия, чтобы решить эту проблему. К осени 1945 г. было открыто судоходство по Рейну, к апрелю следующего года расчистили все основные водные пути. Летом 1946 г. была восстановлена железнодорожная сеть, однако, как уже говорилось выше, остро не хватало подвижного состава. В 1947 г. западные оккупационные державы сделали упор на развитие паровозного и вагонного парка, и к следующей зиме вопрос был в целом решен.
Второй проблемой оставалась слабость национальной валюты. Рейхсмарки, хоть и продолжали быть официальным платежным средством, котировались весьма низко. Фиксированные цены лишь поощряли развитие черного рынка. В этой ситуации у предпринимателей было очень мало стимулов расширять производство и продавать свою продукцию. Мотивы для инвестиций отсутствовали, почти отсутствовала и нормальная банковская деятельность, которая позволила бы концентрировать капитал для развития производства. Проблемы с закупкой сырья, особенно иностранного, тоже никуда не исчезли. Поскольку экспорт шел через специальные структуры, созданные оккупационными державами, и строжайше регулировался, его объемы оставались мизерными. В 1947 г. стоимость западногерманского экспорта составила всего 5 процентов от стоимости германского экспорта 1936 г. Оплачивать импорт в этих условиях оказалось практически невозможно; к примеру, пришлось отказаться от закупок качественной шведской железной руды.
Тем не менее с 1947 г. общая экономическая ситуация начала медленно, но верно улучшаться. Естественно, обычные граждане почувствовали это далеко не сразу. Более того, зима 1947–1948 гг. оказалась лишь немногим лучше предыдущей – удовлетворительно решить продовольственный вопрос так и не удалось. Это привело к новой волне протестов в западногерманских городах. Половина населения американской зоны жаловалась на отсутствие элементарных средств к существованию. Тем не менее уже в 1947 г. опросы зафиксировали рост экономического оптимизма.
В качестве главного рубежа, а иногда и точки отсчета западногерманского «экономического чуда», часто выступает денежная реформа в западных оккупационных зонах, проведенная в июне 1948 г. Ее подготовка началась еще в 1946 г., тогда же в США были отпечатаны новые банкноты. Однако процесс затянулся. Во-первых, американцы некоторое время не теряли надежды договориться с советскими властями о проведении реформы во всей Германии. Во-вторых, просто заменить банкноты было мало: требовалось сделать это так, чтобы добиться максимального экономического эффекта. Задача западных оккупационных держав заключалась в том, чтобы убрать из обращения лишнюю денежную массу, предотвратить инфляцию и создать стимулы для экономического роста.
На финальном этапе к подготовке реформы привлекли группу немецких экспертов. Правда, с ними совещались в основном о деталях конкретной реализации проекта. Немало усилий потребовалось для того, чтобы добиться согласия от французов, которые по-прежнему стремились проводить в своей зоне собственную независимую политику. Тем не менее весной 1948 г. они присоединились к проекту, и в июне был создан первый совместный орган трех западных оккупационных зон – Банк немецких земель (будущий Бундесбанк).
Хотя реформа готовилась в обстановке секретности, утаить шило в мешке было невозможно. Слухи о введении новой твердой валюты множились, и в этой ситуации производители предпочитали придержать товар, чтобы продавать его уже за новые марки. Поскольку никто не знал, как именно будет проходить обмен денег, каждый избирал свою собственную стратегию спасения сбережений. Одни несли наличные в банки, другие, наоборот, снимали со счета все. Едва ли не самую разумную позицию заняли те, кто в условиях неопределенности решил просто пропить свои рейхсмарки: бары в немецких городах ломились от посетителей.
Условия реформы были просты. 20 июня каждый немец мог обменять 40 рейхсмарок на 40 новеньких дойчемарок – немецких марок. Еще 20 марок можно было обменять спустя несколько недель. Работодатели получали в свое распоряжение по 60 новых марок на каждого работника, чтобы иметь возможность выплатить зарплату. Банковские депозиты и кредиты пересчитывались в пропорции 1:10. При этом половина и так на порядок похудевшего вклада отправлялась на блокированный счет, где впоследствии теряла еще 70 процентов. В итоге каждые 100 рейхсмарок в банке превращались в 6,5 новых марки.
Реформу поначалу встретили весьма неоднозначно. Больше половины западных немцев считали ее несправедливой. Действительно, условия обмена денег оказались крайне невыгодными для обладателей накоплений и благоприятными для владельцев бизнеса, которым фактически списывались кредиты, пересчитываемые примерно по той же методике, что и вклады. Однако задача реформы заключалась не в том, чтобы установить всеобщую справедливость и равномерно распределить тяготы. Как уже говорилось выше, главной целью был запуск экономики; заранее заложенный в схему дефицит ликвидности должен был заставить предпринимателей активнее продавать свои товары и расширять производство, а работников – больше и интенсивнее трудиться. В значительной степени этот расчет сработал: промышленное производство в английской и американской зонах выросло за второе полугодие в полтора раза (хотя его уровень все еще составлял три четверти довоенного).
Одновременно с проведением денежной реформы в Бизонии были введены свободные цены – целиком и полностью инициатива Людвига Эрхарда, которую оккупационные власти встретили с некоторым недовольством. Легендарным стал диалог между Эрхардом и Клеем. Когда американский генерал, нахмурив брови, спросил, по какому праву немец меняет правила, установленные оккупационной администрацией, Эрхард с широкой улыбкой поправил собеседника: он их не изменил, а отменил. «Но все мои советники против!» – воскликнул Клей. «Мои тоже», – еще шире улыбнулся Эрхард. Действительно, идею либерализации цен поддерживали немногие – даже притом что цены на такие жизненно необходимые вещи, как продукты и коммунальные услуги, регулировались еще на протяжении нескольких лет. Эрхард оказался объектом жесткой критики и на какое-то время стал едва ли не самым ненавистным человеком в стране. На него яростно нападали социал-демократы, и даже такой далекий от любых левых идей человек, как графиня Марион Дёнхофф, называла его политику абсурдной и предрекала экономическую катастрофу. В западногерманском обществе было распространено недоверие к свободному рынку, сильная регулирующая рука государства считалась необходимой.
Денежная реформа 1948 г. оказалась вскоре окружена множеством мифов. В сознании потомков она предстала рубежным событием, в одночасье завершившим трудный послевоенный период и открывшим эру «экономического чуда». Дефицит и черный рынок мгновенно остались в прошлом, прилавки словно по мановению волшебной палочки наполнились забытыми товарами. Оптимистичные наблюдатели восторгались:
С совершенной неожиданностью исчез черный рынок. Витрины были забиты товарами, дымились фабричные трубы, и улицы были заполнены грузовиками. Вместо мертвой тишины развалин повсюду раздавался шум стройки… Еще накануне немцы бегали бесцельно по городу, чтобы разыскать дополнительно какие-нибудь жалкие продукты питания. А на следующий день мысли их уже концентрировались лишь на том, чтобы заняться производством этих продуктов питания. Накануне на лицах немцев была написана безнадежность, на следующий день целая нация с надеждой смотрела в будущее[104].
Именно так западные немцы будут вспоминать июньские дни 1948 г. много лет спустя. Новая валюта превратилась в символ новой Западной Германии. Говорили даже о возникновении «патриотизма немецкой марки»: важнейшей составляющей идентичности многих западных немцев стала принадлежность к успешному в экономическом плане обществу.
На деле никакого волшебства, конечно же, не произошло. Появление новых денег стало лишь самым ярким эпизодом большого, сложного и длительного процесса. Денежная реформа оказалась бы во многом бессмысленной, если бы не предшествовавшая ей кропотливая работа по восстановлению реального сектора западногерманской экономики. Товары, появившиеся на полках в день введения новой валюты, были произведены в предшествующие месяцы. Производители и торговцы придерживали их на складах, чтобы не продавать за обреченные рейхсмарки. Естественно, когда они дождались новой валюты, ситуация кардинально изменилась – именно этим объясняется эффект внезапного наполнения полок в магазинах, так поразивший многих современников. И у предпринимателей, и у обычных людей появился стимул зарабатывать деньги. Если в 1947 г. взрослые мужчины работали в среднем менее 40 часов в неделю, то в 1948 г. этот показатель достиг 43, а в 1949 г. – 49 часов.
Однако полки ломились от товаров недолго. Вскоре дефицит вновь дал о себе знать, а вслед за ним начался и рост цен. Во втором полугодии 1948 г. они заметно поднялись, инфляция составила около 40 процентов в годовом исчислении. Чтобы как-то компенсировать это, в ноябре пришлось отменить запрет на повышение заработной платы. Денежная масса в обращении росла быстрее, чем хотелось бы Экономическому совету; это угрожало стабильности новой валюты. В конце года Банк немецких земель был вынужден принять жесткие, но успешные меры для обуздания инфляции. В результате рост промышленного производства замедлился.
Реформа, таким образом, не привела к мгновенному процветанию. Она не решила – да и не могла решить – всех проблем западногерманской экономики. Более того, она имела ряд негативных последствий. Во-первых, серьезно выросла безработица, которая достигла своего пика к концу 1949 г. Если в декабре 1948 г. в западных оккупационных зонах насчитывалось 800 000 безработных, то год спустя эта цифра превысила 2 млн (13,5 процента трудоспособного населения). Во-вторых, уровень жизни многих немцев почти не изменился. Основная масса населения по-прежнему могла позволить себе только самое необходимое. Лидеры западногерманских профсоюзов говорили об «антинародной политике» Эрхарда, а осенью 1948 г. провели всеобщую стачку, в которой приняли участие 9 млн человек. В-третьих, нехватка немецких марок у населения привела к упадку в тех отраслях, которые раньше процветали за счет склонности людей легко тратить рейхсмарки. В первую очередь это затронуло сферу развлечений: посещаемость театров упала, многие популярные журналы обанкротились.
Тем не менее в целом экономическая ситуация продолжала улучшаться. Если во второй половине 1948 г. промышленное производство составляло 73 процента от уровня 1936 г., то весной 1949 г. оно превысило 80 процентов, а к концу года достигло 95 процентов. В январе 1949 г. 52 процента опрошенных заявили, что за последний год их материальное положение улучшилось. В том же году цены в результате насыщения рынка и роста предложения немного снизились. Одновременно пошли на спад эпидемические болезни и детская смертность. Это был верный признак растущего уровня жизни. Западные немцы все дальше отходили от роковой черты, за которой маячила гуманитарная катастрофа.
Следствием этого стало и изменение отношения к оккупационным державам. В первую очередь речь идет об американцах, имевших финансовые возможности для масштабной помощи западным немцам. На англичан и французов доброе отношение распространялось в меньшей степени. В 1951 г. в ФРГ был проведен опрос: считают ли немцы, что деятельность оккупационных держав оказалась им во благо? Применительно к США положительный ответ дали 55 процентов опрошенных, отрицательный – всего 15 процентов. Для Великобритании эти цифры составили 13 и 44 процента соответственно. И почти единогласный «вотум недоверия» был вынесен французам: только 4 процента опрошенных одобрили их деятельность, в то время как 60 процентов дали отрицательный ответ. Разумеется, здесь сыграла роль не только экономика: как уже говорилось, американцы сумели заработать себе репутацию спасителей Западного Берлина. Однако без экономического роста отношение к ним вряд ли стало бы столь позитивным.
Параллельно с изменением экономической политики наметился резкий поворот в процессе денацификации. Рассмотрение анкет ускорилось, решения стали более мягкими, запреты отменялись. Помимо всего прочего, это позволило множеству квалифицированных работников продолжить свою карьеру.
Одновременно западные правительства взяли курс на превращение трех своих оккупационных зон в самостоятельное государство. В конце 1947 г. четыре державы антигитлеровской коалиции еще раз попытались договориться о будущем Германии в рамках Совета министров иностранных дел. Но предложение США о постепенном создании общегерманских исполнительных органов и парламентского представительства не прошло. Свое вето наложил не только Советский Союз, но и Франция. В феврале 1948 г. в Лондоне открылась конференция в другом формате – в ней участвовали шесть держав: США, Великобритания, Франция и страны Бенилюкса. СССР приглашен не был. Заседания затянулись на несколько месяцев: уломать французов оказалось непростой задачей. Однако послевоенная Франция была недостаточно сильна для проведения самостоятельной политики в германском вопросе и зависела от американской экономической помощи. В итоге стороны договорились о создании на базе трех западных оккупационных зон единого федеративного государства. Решения конференции были сформулированы в так называемых Франкфуртских документах, которые 1 июля 1948 г. представители западных держав передали главам правительств немецких земель. Немцам предлагалось в двухмесячный срок созвать конституционную ассамблею для выработки конституции нового государства; получившийся проект утверждался как оккупационными властями, так и самими немцами путем референдума. Одновременно с конституцией должен был вступить в силу документ, регулировавший дальнейшие отношения между победителями и побежденными.
Немцы сразу же внесли в этот план значительные коррективы. Политические партии в западных оккупационных зонах к тому моменту уже довольно прочно стояли на ногах. С самого начала вперед выдвинулись две основные силы. Первой была возрожденная Социал-демократическая партия (СДПГ). Вторым стал Христианско-демократический союз (ХДС), образовавшийся в результате объединения инициативных групп различных регионов Германии; только баварцы отказались примкнуть к нему, сохранив собственную партию – Христианско-социальный союз (ХСС). Изначально в ХДС присутствовали весьма различные течения: в его состав входили и консерваторы, и либералы, и деятели с довольно левыми взглядами, выступавшие за сотрудничество с социал-демократами и контролируемую экономику. Аленская программа 1947 г. стала компромиссом между этими фракциями. К 1948 г., однако, внутренняя борьба в обеих партиях в целом завершилась: бесспорным лидером социал-демократов стал Курт Шумахер, христианских демократов – Конрад Аденауэр.
На земельных выборах 1946–1947 гг. две партии шли почти ноздря в ноздрю. В Гессене, к примеру, социал-демократы получили 44 процента голосов, а христианские демократы – 37 процентов. В Северном Рейне – Вестфалии соотношение было противоположным: 38 процентов за ХДС и 32 процента за СДПГ. Христианские демократы уверенно побеждали в Гамбурге (43 процента голосов против 27 у социал-демократов), однако столь же однозначно уступали своим противникам в Нижней Саксонии (20 процентов против 43).
Остальные голоса делились между многочисленными мелкими партиями. Коммунисты, поначалу пользовавшиеся заметным влиянием, постепенно его теряли. Возрожденная католическая партия Центра не выдерживала конкуренции с христианскими демократами, к которым присоединилось подавляющее большинство бывших «центристов» (включая самого Конрада Аденауэра). В 1948 г. небольшие либеральные группировки объединились в Свободную демократическую партию; в недалеком будущем ей предстояло стать третьей политической силой в ФРГ. На правом фланге политического спектра находилась националистическая Германская партия (ГП), которой, однако, не удалось добиться на выборах серьезного успеха. Подавляющее большинство западных немцев голосовали за политиков, прямо осуждавших нацизм и заявлявших о необходимости строить демократию.
Значит ли это, что западные немцы стали убежденными демократами? Далее мы еще вернемся к этому вопросу. Пока же стоит отметить две вещи. Во-первых, как уже говорилось выше, голосование рассматривалось многими как некая обязаловка. Стиг Дагерман описывал разговор с одной немкой, отдавшей свой голос за СДПГ:
Когда начинаешь расспрашивать подробнее, почему именно социал-демократы, она, как и большинство избирателей, сделавших такой выбор, не может рационально объяснить свое решение. На самом деле фройляйн С., как и множество подобных ей немцев, голосует методом исключения: ХДС, христианско-демократический союз, исключается, потому что они не религиозны; коммунисты – не вариант, потому что они боятся русских; либеральная партия – слишком мала, чтобы обладать каким-то влиянием; консервативная – слишком непонятная, и остаются только социал-демократы, потому что больше голосовать не за кого, а голосовать надо[105].
Во-вторых, все политические партии понимали, что бывшие нацисты составляют весьма значительную часть электората, и соревновались за их голоса, озвучивая то, что было приятно слышать «маленькому человеку» с любыми взглядами: нужно перестать копаться в прошлом, позаботиться об обеспечении людей едой и работой и так далее. Хорошей иллюстрацией может послужить речь Конрада Аденауэра в Берне в марте 1949 г.: лидер ХДС, не моргнув глазом, заявил, что бедственное положение немцев объясняется в первую очередь ошибками победителей, которые зачем-то взялись неумело управлять Германией, что изгнание населения восточных территорий ничем не лучше национал-социалистических преступлений, что история обязательно осудит Потсдамские соглашения… Именно это и хотели слышать большинство немцев.
Но вернемся к процессу создания западногерманского государства. Немецкие политики смогли настоять на том, чтобы вместо конституционной ассамблеи был образован Парламентский совет из представителей уже существующих ландтагов, а само будущее государство официально рассматривалось бы как временная конструкция в ожидании окончательного объединения Германии (соответственно и конституция получала более скромное название – Основной закон). Парламентский совет приступил к работе 1 сентября 1948 г. Проект Основного закона, действующего с существенными изменениями по сегодняшний день, был подготовлен довольно быстро; лишь по отдельным пунктам между разными политическими партиями, а также немцами и оккупационными державами развернулись ожесточенные споры. Отличительными чертами устройства новой республики стали федерализм (земли обладали значительной автономией и могли прямо влиять на федеральную политику через свое представительство – бундесрат) и ключевое положение парламента (бундестага), выбиравшего главу правительства (федерального канцлера); федеральный президент, напротив, оставался символической фигурой. Систему в целом спроектировали так, чтобы не допустить концентрации власти в одних руках и одновременно затруднить резкое усиление какой-либо маргинальной политической силы. Весной 1949 г. Основной закон был одобрен оккупационными державами. Немцы сумели настоять также на том, чтобы не проводить никаких референдумов, а просто передать документ на ратификацию земельным парламентам. 23 мая 1949 г. Основной закон вступил в силу.
Одновременно три западные державы-победительницы согласовали Оккупационный статут, обеспечивавший их контроль над новым западногерманским государством. В соответствии с ним победители выступали в роли гарантов молодой демократии и сохраняли за собой достаточно обширные полномочия, включая право в случае чрезвычайной ситуации взять на себя всю полноту исполнительной власти. Ключевым контрольным органом становилась Союзная высокая комиссия в Петерсберге. Главной фигурой в ней был Джон Макклой, занимавший пост верховного комиссара Американской зоны оккупации Германии в 1949–1952 гг. Для нового западногерманского государства по-прежнему существовало множество ограничений – в частности, оно не могло проводить свою собственную внешнюю политику.
Эти ограничения будут довольно быстро отменяться, а в 1955 г. Оккупационный статут и вовсе станет достоянием истории. Тем не менее незримое (а иногда и весьма зримое) присутствие западных держав-победительниц в роли гарантов демократической системы оказывало заметное влияние на внутренние процессы в ФРГ. Позволяет ли это говорить, что американцы заставили западных немцев быть демократами (как приходится иногда слышать)? Ответ будет отрицательным: можно заставить политиков вести себя определенным образом, но заставить целое общество думать и действовать так, как тебе угодно, в рамках хоть сколько-нибудь демократической системы невозможно. Победители прекрасно понимали это и старались договариваться с западными немцами. Политическая элита ФРГ, в свою очередь, обладала достаточно серьезной свободой маневра. Аденауэр раз за разом добивался от «контролеров» новых и новых уступок. И уж тем более не могли победители силой заставить среднестатистических Михеля или Ренату отдавать свои голоса за демократические партии, быть лояльными к новому государству или переосмысливать собственное прошлое.
Как относились ко всему происходящему сами западные немцы? По данным опросов, большинство из них приветствовало создание самостоятельного государства, хотя лишь небольшая их часть проявляла интерес к процессу выработки конституции, а подавляющее большинство ничего не знало о содержании Основного закона. Жители западных оккупационных зон в целом относились к политической борьбе без особого энтузиазма. Согласно проведенному в 1946 г. опросу, только 14 процентов считали профессию политика достойной, подавляющее большинство опрошенных не демонстрировало никакого интереса к политическим вопросам и не собиралось участвовать в партийной деятельности. Три года спустя почти три четверти западных немцев заявляли о своем нежелании занимать какие-либо политические посты.
Время оккупации закончилось. Что представляло собой западногерманское общество в момент основания ФРГ? Как оно относилось к своему недавнему прошлому, настоящему и будущему? Здесь нам вновь потребуется обратиться к данным опросов.
На первый взгляд, их результаты внушали оптимизм. При ответе на вопрос о том, кого следует считать величайшим государственным деятелем в германской истории, Гитлера выбирали не более 10 процентов респондентов. Лишь каждый восьмой западный немец был готов проголосовать за «нового Гитлера» на выборах, и только 18 процентов поддержали бы жесткую диктатуру в принципе. Если исходить из представления (как уже говорилось выше, совершенно ложного), что в годы Третьего рейха нацизм поддерживали все немцы от мала до велика, может показаться, что «час ноль» действительно случился и огромные изменения налицо. Однако реальность была куда сложнее.
Действительно, величайшим немецким политиком Гитлера в 1952 г. называли лишь 10 процентов западных немцев. Однако еще более 20 процентов считали его отличным лидером, пусть порой и допускавшим ошибки. К числу ошибок относили в первую очередь войну; без нее он вошел бы в историю как положительная фигура, считала половина опрошенных. Примерно такая же доля западных немцев полагала, что национал-социализм – хорошая идея, просто не очень удачно реализованная. Больше трети опрошенных положительно относились к Герману Герингу. Более 40 процентов считали, что во времена Третьего рейха хорошего было больше, чем плохого (доля считавших наоборот оказалась существенно меньше), и называли период с 1933 по 1939 г. лучшим временем в германской истории. Лучшим годом был выбран 1937-й. При этом около 80 процентов опрошенных называли худшим временем в истории страны первые послевоенные годы.
Если проводившие опрос отклонялись хоть на шаг в сторону от обсуждения непосредственно нацизма, выяснялись не менее интересные вещи. Так, в рейтинге самых выдающихся немецких деятелей первое место в начале 1950-х гг. прочно удерживал Отто фон Бисмарк – за него голосовали более трети опрошенных. Железный канцлер, разумеется, нацистом не был, однако воспринимался как правитель глубоко авторитарный. Почти половина западных немцев соглашалась с тезисом о том, что стране нужна всего одна партия, зато сильная и национально ориентированная. Больше трети были готовы отказаться от демократических прав и свобод в обмен на экономическое благополучие. В ответ на прямой вопрос, какое правительство они предпочли бы – обеспечивающее процветание или гарантирующее свободы, – первый вариант стабильно выбирали вдвое больше немцев, чем второй. Сорок процентов были убеждены, что индивид всегда должен без раздумий повиноваться властям. Правда, три четверти выступали при этом за независимую прессу и свободу слова. Немцы «до сих пор еще преимущественно верноподданные, а не носители государства», писал в начале 1960-х Карл Ясперс[106].
К данным этих опросов, конечно, надо относиться с известной осторожностью. В 1946–1949 гг. американские оккупационные власти не раз пытались измерить уровень демократического самосознания немцев. При этом составлялись разные анкеты с различным набором вопросов, и они давали довольно-таки противоречивые результаты: одни показывали, что подавляющее большинство немцев разделяют базовые демократические ценности, другие рисовали куда менее радужную картину. Тем не менее все современные исследователи сходятся во мнении: в момент основания ФРГ убежденными и последовательными сторонниками демократии было лишь меньшинство западных немцев. Другой вопрос, что именно это меньшинство составило авангард перемен.
С расовыми и национальными предрассудками дело тоже обстояло плачевно. Около половины западных немцев полагали, что представители одних наций больше, чем другие, подходят для того, чтобы занимать общественные должности, а около трети не хотели бы видеть евреев в своей стране или как минимум требовали ограничить их права. Согласно другому опросу, 37 процентов западных немцев заявляли, что уничтожение «неарийцев» было продиктовано необходимостью, 70 процентов – что не могут представить себе брак с евреем или еврейкой. Почти половина выступила против наказания за антисемитизм. Еще в 1951 г. каждый пятый западный немец полагал, что евреи сами как минимум отчасти виноваты в том, что произошло с ними в Третьем рейхе. В 1951–1953 гг. в ФРГ произошло 35 случаев осквернения еврейских кладбищ.
Что касается личной ответственности за действия Третьего рейха, то подавляющему большинству западных немцев эта идея была чужда; они по-прежнему предпочитали считать себя жертвами. От 70 до 80 процентов опрошенных стабильно отрицали, что немецкий народ несет ответственность за Вторую мировую войну. Когда в 1951–1952 гг. бывший генерал вермахта Рамке несколько раз публично заявил, что считаться военным преступником – повод для гордости, а настоящие военные преступники – победители, бомбившие немецкие города, с ним целиком или частично согласились 56 процентов западных немцев. Почти 40 процентов опрошенных считали, что Германия потерпела поражение из-за предательства – готовая почва для новой «легенды об ударе кинжалом в спину» наподобие той, какая пышным цветом расцвела после Первой мировой войны.
В ходе проведенного осенью 1951 г. опроса с тезисом «Каждый немец несет долю ответственности за действия Третьего рейха, и каждый должен признать это» согласились всего-навсего 4 процента респондентов. Двадцать процентов отрицали вину, но соглашались с тем, что несут ответственность за исправление принесенного нацистами зла. Почти две трети отвергали как вину, так и любую ответственность за прошлое. Принятое в 1952 г. решение о выплате компенсаций Израилю поддерживала только четверть западных немцев; половина высказалась категорически против. По меткому определению Александра Мичерлиха, даже те, кто был не против выплат, относились к ним как почтенная семья, которая компенсирует прегрешения беспутного дальнего родственника.
Похожую картину рисовали свидетельства очевидцев. Широко известно эссе Ханны Арендт, посетившей Западную Германию в 1950 г. «Нигде ужасы и разрушения не вызывают так мало чувств и слов, как в самой Германии, – писала она. – Общее отсутствие эмоций, в любом случае очевидная бессердечность, иногда прикрытая дешевой сентиментальностью, есть наиболее заметный внешний симптом глубоко укоренившегося, упорного и временами злобного нежелания увидеть и разобраться в том, что же в реальности случилось». По словам Арендт, это «бегство от реальности есть бегство от ответственности»[107]. Многие западные немцы искренне полагали, что уже расплатились за нацизм четырьмя годами оккупации и любое новое «расчесывание ран» крайне неуместно.
Все это создавало непростую ситуацию для политической элиты ФРГ. Поскольку никакого всеобщего отказа немцев от прежних убеждений и заблуждений не произошло, распространенные в обществе взгляды могли при неблагоприятных условиях сыграть против молодой республики, к которой собственные граждане относились с недоверием или равнодушием. Западногерманские лидеры сознавали эту опасность и стремились справиться с ней при помощи целого комплекса мер.