В информационном пространстве существуют два взаимоисключающих образа ранней ФРГ. Один из них – портрет идеального демократического государства, где все покаялись и преодолели свое прошлое, а потому жили долго, счастливо и богато. Другой – мрачная картина коллективного заговора молчания, всеобщего отказа от ответственности, процветания на костях. В 1987 г. философ Ральф Джордано назвал происходившее в 1950-е гг. «второй виной» немцев – виной в замалчивании своих чудовищных преступлений. Но реальность, как это часто случается, была более пестрой и сложной.

Днем основания Федеративной Республики Германия считается 23 мая 1949 г., когда вступил в силу Основной закон. Однако до формирования федеральных органов власти прошло еще несколько месяцев. Первые выборы в бундестаг состоялись 14 августа; явка составила 78,5 процента. Как и на прежних земельных выборах, основные соперники получили примерно одинаковые результаты: блок ХДС и ХСС – 31 процент голосов, социал-демократы – 29 процентов. Остальное поделили между собой восемь более мелких игроков. Таким образом, для первого состава западногерманского парламента была характерна многопартийность, что напоминало Веймарскую республику.

На этом фоне многие ожидали, что лидер христианских демократов Конрад Аденауэр создаст коалицию с СДПГ. Единство двух главных демократических партий сплошь и рядом считали ключевой предпосылкой стабильного развития страны; подобные настроения были сильны и в самом ХДС. Однако Аденауэр отказался от такого варианта, создав коалицию с двумя младшими партнерами – Свободной демократической партией и Германской партией. 15 сентября он был избран первым канцлером ФРГ; из 402 депутатов за него проголосовали 202 человека. Немцы шутили, что Аденауэра выбрали благодаря единственному решающему голосу – его собственному. В глазах многих наблюдателей это тоже был тревожный симптом, особенно в свете веймарского опыта хронической нестабильности и министерской чехарды: сможет ли удержаться у власти коалиция, обладающая столь шатким большинством? Не начнет ли правительство лихорадить при первых же неудачах?

Тем не менее Аденауэр отказался от союза с социал-демократами по одной простой причине: политические позиции двух партий к тому моменту серьезно расходились. ХДС выступала за интеграцию ФРГ в западноевропейские структуры и свободный рынок, СДПГ – за максимальную независимость страны, скорейшее объединение и государственный контроль над основными секторами экономики. Оказавшись в одной упряжке, эти две примерно равные силы с высокой степенью вероятности потянули бы телегу западногерманской государственности в разные стороны – с вполне предсказуемым результатом. В итоге партия Курта Шумахера осталась в оппозиции.

Перед Конрадом Аденауэром и его соратниками стояла непростая задача. Им предстояло обеспечить внутриполитическую стабильность Федеративной Республики и одновременно расширить пространство для маневра на международной арене. При этом первому федеральному канцлеру приходилось лавировать между западными державами-победительницами, пристально следившими за всем происходившим в стране и сохранившими за собой весьма обширные полномочия, и западногерманским обществом. Многие в начале 1950-х скептически оценивали перспективы нового государства; были распространены опасения, что ФРГ станет вторым изданием Веймарской республики и при первых же проблемах погрузится в череду внутренних кризисов, на фоне которых общество начнет с удвоенной энергией тосковать по очередной сильной руке.

Первому федеральному правительству пришлось иметь дело с теми же проблемами, что и оккупационным державам. Как мы уже видели, в обществе ФРГ лишь меньшинство хотело «вернуть все как было» (это хорошо отражали результаты выборов), но и убежденные сторонники демократии и преодоления прошлого большинства далеко не составляли. Основная часть западных немцев в той или иной степени критически относилась к Гитлеру, но считала себя жертвами и не была готова говорить о какой-либо коллективной вине или ответственности. У очень многих имелись свои скелеты в шкафу в виде соучастия в преступлениях старого режима, и тревожить эти скелеты значило бы вызвать весьма болезненную реакцию. А первые послевоенные годы сформировали настороженное отношение к самой идее демократии.

На свое новое государство граждане ФРГ смотрели равнодушно или даже критически: в 1950 г. почти треть опрошенных заявляла, что их страна не является по-настоящему демократической, а 40 процентов утверждали, что западные державы оказывают слишком сильное влияние на принятие решений. Столь же скептическим оставалось отношение к политическим партиям: как и в Веймарской республике, многие считали их выразителями частных, а не общенародных интересов. У большинства западных немцев не находила понимания демократическая процедура выработки компромиссов; компромисс рассматривался как признак слабости, поражение. Социолог Гельмут Шельски в 1950-е говорил о «скептическом поколении», для которого характерно недоверие к политике как таковой, вне зависимости от того, кто находится сейчас у руля. Немцы были готовы последовать за тем, кто продемонстрирует им реальные экономические результаты. «Лучше быть сытой нацистской свиньей, чем голодным демократом» – гласила популярная поговорка[108]. Как Францию после свержения Наполеона III называли республикой без республиканцев, так и молодую ФРГ можно было назвать демократией без демократов.

Первое глубокое и качественное исследование западногерманской политической культуры, проведенное на рубеже 1950–1960-х гг. Габриэлем Алмондом и Сиднеем Вербой, показало: лишь очень небольшой процент граждан ФРГ гордится политической системой страны, то есть испытывает эмоциональную привязанность к ней. Исследователи писали:

Хотя осознание важности политической жизни и активной политической деятельности значительно, участие в них скорее пассивно и формально. Многие немцы полагают, что акт голосования – это все, что требуется от гражданина… Это скорее ориентация подданных, нежели участников… Им недостает более общей привязанности к своей системе на символическом уровне. Их ориентация на свою политическую систему весьма прагматична – вероятно, чрезмерно прагматична, – как если бы интенсивная приверженность политическим движениям, которая характеризовала Германию во времена веймарской и нацистской эпох, теперь уравновешивалась бесстрастно отрешенной, практичной и почти циничной установкой применительно к политической жизни[109].

Одним словом, на территории бывших западных оккупационных зон строительство демократических институтов однозначно предшествовало формированию демократического общества и тем более преодолению собственного прошлого. Структуры демократического государства появились не тогда, когда люди в большинстве своем прониклись осознанием их необходимости, а значительно раньше. Обеспечить хотя бы искреннюю лояльность к этим структурам со стороны западногерманского общества – такая задача стояла на повестке дня в 1949 г.

Руководство молодой республики решало эту задачу, действуя сразу по нескольким направлениям. Чтобы обеспечить спокойствие и стабильность в стране, оно избегало любых шагов, которые могли бы расколоть общество, ориентировалось на позицию большинства, поддерживало популярные лозунги. Безусловный приоритет отдавался социально-экономическому развитию. На международной арене правительство делало ставку на развитие интеграционных структур – это позволяло и скорее добиться возвращения суверенитета, и создать дополнительную страховку против нового «поворота не туда».

В отношении западногерманского общества Аденауэр и его соратники продолжили линию, которую, по сути, уже начали западные оккупационные державы: будущее имеет приоритет над прошлым, бывших нацистов нужно активно интегрировать в новую систему, прощая им совершенные преступления в обмен на лояльность. Канцлер говорил, что следует привлечь к строительству демократического государства «прежних сторонников национал-социализма, у которых открылись глаза»[110]. Аденауэр стремился в первую очередь не допустить формирования мощного антигосударственного течения, во главе которого могли бы встать представители старой элиты, считавшие себя незаслуженно обиженными немецкими патриотами. Кроме того, для экономического развития требовались квалифицированные специалисты; в свете этого проявлять излишний интерес к прошлому выглядело нецелесообразным. В итоге политика по отношению к бывшим соучастникам нацистских преступлений оказывалась весьма великодушной – при одном условии: если они хотя бы внешне демонстрировали лояльность к новой системе.

Конрад Аденауэр – фигура, безусловно, легендарная, – не был гениальным провидцем, точно знавшим путь к успеху. Он действовал во многом на ощупь, руководствуясь своим политическим чутьем и четко расставляя приоритеты. Не был он и образцовым демократом – современники вспоминали его авторитарный стиль и нежелание делиться властью. Первый федеральный канцлер в личных беседах говорил, что не верит и никогда не верил в людей; это во многом определяло принимаемые им решения. Кроме того, по мнению знавших его современников, он был внутренне убежден в коллективной вине немцев и именно поэтому считал бессмысленным занятием пытаться отделить «более виновных» от «менее виновных». Политика Аденауэра заключалась в том, чтобы интегрировать старые элиты в новое государство и тем самым обезвредить их. Вопрос, стал ли человек искренним сторонником демократии или продолжал в глубине души тосковать о старых добрых временах, имел для федерального канцлера второстепенное значение. Столь же второстепенным был вопрос о прошлых деяниях – существовал своего рода консенсус, заключавшийся в том, что преступления совершала верхушка НСДАП и СС, а обычные администраторы, дипломаты или юристы просто выполняли свою работу, не испытывая симпатии к нацистам и время от времени предотвращая еще худшие преступления.

Уже в своем первом правительственном выступлении 20 сентября 1949 г. Аденауэр заявил:

Денацификация принесла много несчастья и много вреда. Действительные виновники преступлений, совершенных в эпоху национал-социализма и во время войны, должны быть наказаны. Однако в остальном мы не должны больше делить людей в Германии на два класса: политически безупречные и небезупречные. Это разделение должно исчезнуть как можно скорее. ‹…› Федеральное правительство полно решимости везде, где это представляется допустимым, оставить прошедшее в прошлом[111].

С канцлером была полностью согласна социал-демократическая оппозиция. Один из депутатов от СДПГ заявил в конце 1949 г., что «необходима не только внутренняя и духовная денацификация немцев, но и депотсдамизация победителей». Другой несколько месяцев спустя заверил своих слушателей, что «не может быть и речи о новой денацификации; нам уже более чем хватило одной»[112]. Важно подчеркнуть: между основными политическими силами ФРГ здесь существовал консенсус, продиктованный реалиями эпохи. Риторика правительства и оппозиции полностью соответствовала желанию большинства западных немцев закрыть послевоенную главу своей истории.

В дальнейшем в партийно-политическом дискурсе закрепилось обозначение бывших нацистов как «совершивших ошибку»; утверждалось, что ошибиться может каждый, и ошибки нужно прощать. Этот тезис поддерживали в том числе и люди, пострадавшие от нацизма: Ойген Когон еще в 1947 г. опубликовал статью «Право на политическую ошибку», в которой призывал проводить четкую грань между преступниками и заблуждавшимися. Постепенно круг «заблуждавшихся» расширялся. Уже осенью 1949 г. из разных политических партий стали раздаваться призывы принять закон об амнистии, который полностью освободил бы от ответственности всех зачисленных в третью и четвертую категории – то есть незначительно виновных и попутчиков. Более того, в обиход вошло по-немецки тяжеловесное слово Entnazifizierungsgeschädigte – «пострадавшие от денацификации». Тысячи и тысячи бывших нацистов по-прежнему не понимали, в чем, собственно, их вина, и считали себя незаслуженно обиженными, жертвами произвола победителей. Естественно, сильнее всего денацификацию ненавидели представители правого фланга немецкой политической элиты. Один из лидеров баварского ХСС Франц-Йозеф Штраус говорил: «Нация, которая достигла столь многого, как немецкая, имеет право на то, чтобы ей не напоминали все время об Аушвице»[113]. А один из лидеров Германской партии Ганс Иоахим фон Меркатц называл денацификацию холодной гражданской войной.

Политика забвения и прощения начала проводиться почти сразу же после того, как первое федеральное правительство приступило к работе. 31 декабря 1949 г. специальным законом об амнистии были отменены все наказания для мелких преступников – тех, кому был назначен денежный штраф или тюремное заключение сроком менее полугода. В предшествующие месяцы вокруг законопроекта развернулась довольно серьезная борьба, однако она касалась не основной его идеи, а частных вопросов – все основные политические партии были согласны с тем, что с копанием в прошлом надо незамедлительно заканчивать. По словам современного германского историка Норберта Фрая, этот закон «представлял собой акт в высшей степени символический в политическом отношении… Впервые на федеральном уровне получил подкрепление менталитет “просто оставим все в прошлом”, уже сформировавшийся в немецком послевоенном обществе»[114].

Впрочем, нашлись и недовольные, называвшие закон полумерой и считавшие необходимой всеобщую амнистию. В феврале 1950 г. Свободная демократическая партия внесла на рассмотрение бундестага законопроект об окончании денацификации; он не был принят, однако в ходе дискуссии все основные политические силы выступили за то, чтобы провести финальную черту. Министр юстиции федеральной земли Северный Рейн – Вестфалия Рудольф Амелунксен в октябре 1950 г. выступил в печати с критикой денацификации и требованием закончить ее. Начался, говоря словами немецкой исследовательницы Ханны Лессау, «двойной демонтаж»[115] денацификации – одновременно ликвидировались структуры и пересматривались их решения. Однако от объявления всеобщей амнистии федеральное правительство удерживал страх перед возможной негативной реакцией держав-победительниц.

В 1951–1952 гг. были постепенно отменены все наказания, назначенные в рамках денацификации (тюремные сроки или поражение в правах). Помилованные преступники толпами выходили на свободу. Количество судебных процессов по делам о нацистских преступлениях резко сократилось. Обвинительные приговоры стали единичными, в особенности после того, как в 1955 г. немецким судам было окончательно разрешено не руководствоваться нормами, введенными победителями во время оккупации. Это позволило западногерманским судьям строго придерживаться принципа «закон обратной силы не имеет»: то, что было легально в Третьем рейхе, не могло стать наказуемым впоследствии. В среднесрочной перспективе такой подход имел одно важное, хотя и незапланированное последствие: он укреплял систему правового государства. Хотя большинство западногерманских судей по-прежнему не являлись убежденными демократами, они как минимум были готовы действовать в рамках существующей системы, соблюдая правила игры.

Одновременно на земельном уровне были приняты законы о завершении денацификации. Так, в федеральной земле Северный Рейн – Вестфалия она была официально окончена в феврале 1952 г. Стоит принять во внимание, что на протяжении двух предшествующих лет все проходившие процессы инициировались самими обвиняемыми и были связаны исключительно с желанием добиться перевода в более «легкую» категорию. Осенью 1951 г. в небольшом городке Штадтольдендорф были торжественно сожжены документы, связанные с денацификацией. Этот случай привлек большое внимание прессы, хотя и остался исключением: после некоторых дискуссий основная масса актов отправилась в архивы.

В 1954 г. был принят второй закон об амнистии, касавшийся в первую очередь послевоенных сюжетов, но включавший также преступления, совершенные «во время крушения», то есть в последние месяцы Третьего рейха (начиная с октября 1944 г.). Фактически амнистия затронула лишь весьма небольшой круг нацистских преступников. Важнее оказалось другое: в тексте закона был, по сути, закреплен важный тезис о том, что действовать по приказу не является преступлением. Это освобождало от ответственности широкий круг преступников из числа чиновников и военных. В итоге, как пишет Норберт Фрай, «к середине 1950-х гг. лишь крошечное меньшинство преступников напрямую расплачивались за свои прошлые деяния»[116].

Амнистиями дело не ограничилось. Статья 131 Основного закона ФРГ предусматривала, что будет издан специальный закон о государственных служащих, уволенных после 8 мая 1945 г. в обход рутинных бюрократических процедур и не занявших с тех пор достойной должности. Таковых в ФРГ, по некоторым оценкам, насчитывалось более 400 000. В мае 1951 г. соответствующий акт был принят; в прессе его немедленно окрестили Законом о завершении денацификации. Фактически он позволил немецким чиновникам, уволенным оккупационными державами, но не вошедшим в процессе денацификации в категории I и II, вернуться на государственную службу. Для них было зарезервировано 20 процентов мест. Если возвращение на работу оказывалось невозможным ввиду отсутствия вакансий, выплачивалась компенсация. Компенсация также полагалась за неполученный с 1945 г. заработок.

Проблема так называемых сто тридцать первых продолжала вызывать споры. К примеру, ожесточенные баталии развернулись вокруг вопроса о том, следует ли при продвижении по службе и назначении пенсий учитывать административный стаж в годы Третьего рейха. В германском законодательстве был традиционно закреплен набор обязанностей государства, выступавшего в роли работодателя, по отношению к чиновникам – защита от увольнения, право на пенсию, схема продвижения по службе. Должны ли в новой ФРГ принимать во внимание старые послужные списки, или 8 мая 1945 г. все началось с чистого листа и западногерманское государство не несет никаких обязательств по предшествующему периоду? Первую точку зрения отстаивал Федеральный верховный суд (многие члены которого были нацистами), вторую – Конституционный (где значимую долю составляли жертвы нацизма). В 1954 г. Федеральный верховный суд постановил, что немецкие чиновники нацистской эпохи просто выполняли свой долг:

Как и прежде, несмотря на постыдное и незаконное давление, подавляющее большинство германских чиновников испытывали чувство долга в первую очередь перед государством с его легитимными функциями, воспринимая свою службу именно в таком духе. С самого начала и далее в течение некоторого времени личность Гитлера могла восприниматься как высший государственный орган[117].

Иначе говоря, популярная у чиновников отговорка «я служил не Гитлеру, но Германии» обрела легальный статус. Впрочем, долгая борьба вокруг конкретного применения статьи 131 все же имела одно важное позитивное последствие: теперь те, кого она касалась, воспринимали свою «реабилитацию» не как нечто само собой разумеющееся, а как великодушное благодеяние со стороны западногерманского государства.

Уволенные массово возвращались на службу. К 1953 г. в федеральных министерствах насчитывалось около 15 000 человек, взятых на работу во исполнение 131-й статьи Основного закона; они составляли почти треть от общего числа сотрудников. В некоторых министерствах (например, внутренних и иностранных дел) их доля превышала 40 процентов. Если добавить органы федеральных земель, общее число вернувшихся на службу «сто тридцать первых» составило почти 40 000 человек.

В своем последнем, неоконченном романе «Земля обетованная» Ремарк вложил «формулу интеграции» в уста одного из своих героев:

Едва война кончится, в Германии не останется ни одного нациста. Лишь бравые честные немцы, которые, все как один, пытались помочь евреям. И даже если вы какого-нибудь нациста случайно обнаружите, вы его не вздернете, господин Коллер!.. Вместо этого вы попытаетесь его понять. И даже простить[118].

У писателя, как и у многих его современников, такая практика вызывала возмущение.

Справедливости ради надо сказать, что и жертвы нацизма не были забыты. В 1953 г. был принят федеральный закон о компенсациях жертвам национал-социалистических преследований. Он предусматривал выплаты самым разным группам жертв нацизма – от евреев и политзаключенных до художников, чье искусство нацисты считали «дегенеративным». Действие закона распространялось только на тех, кто в 1947 г. проживал на германской территории. Выплаты происходили не автоматически: чтобы получить компенсацию, требовалось подать заявку и предоставить доказательства. Механизм получился довольно сложным, к тому же возникли некоторые правовые коллизии, и в 1956 г. пришлось принимать новую версию закона. Тем не менее уже в первые два года действия закона федеральное правительство выплатило жертвам нацизма более 400 млн марок.

Как относились к происходящему победители – те самые, которые тысячами увольняли нацистских чиновников и настаивали на проведении сплошной денацификации? С одной стороны, они приветствовали «политику интеграции» как средство обеспечить лояльность немцев к послевоенным порядкам. Осенью 1949 г. Макклой заявлял:

Мы время от времени серьезно беспокоились из-за возвращения ведущих лиц эпохи нацизма на значимые позиции. Я не из тех, кто говорит, что нацисты навсегда должны быть исключены из нормальной жизни немецкого народа. Напротив, я не раз говорил, что придерживаюсь мнения: попутчиков и не слишком активных участников следует включить в обычный ход национальной жизни. Намного лучше вовлечь людей в нормальную жизнь, чем держать их особой группой вне этой нормальной жизни. Я думаю, пришел момент, когда важнее обращать внимание на нынешнюю позицию этих людей, чем ограничиваться рассмотрением их прежней позиции и их былых слабостей[119].

С другой стороны, общественность США, Великобритании и Франции еще не забыла о нацистских преступлениях. Широкие жесты по отношению к преступникам вызывали в странах-победительницах негодование. Это не могло не оказывать влияния на позицию высоких комиссаров, которые в результате пытались проложить некий средний курс. Особенно хорошо это заметно в вопросе освобождения военных преступников, которые на момент создания ФРГ находились в тюрьмах, принадлежавших державам-победительницам.

В самой Западной Германии, как уже говорилось, был официально признан миф о «чистом вермахте» – дескать, солдаты воевали, а все преступления совершали СС. Это позволяло избежать конфликта со значительной частью населения: в вермахте во время Второй мировой войны служили несколько миллионов мужчин. Еще одним важным фактором, способствовавшим реабилитации бывших военных преступников, стали начавшиеся в 1950 г. разговоры об участии ФРГ в коллективной обороне Запада. Как только на горизонте забрезжило – пусть в отдаленной перспективе – создание западногерманской армии, встал вопрос о том, кто будет составлять ее костяк. Других подготовленных кандидатов, кроме бывших солдат и офицеров вермахта и СС, просто не существовало.

В результате политика по отношению к бывшим военнослужащим существенно смягчилась. Если раньше их старались не притеснять, но и не поощрять, то теперь они вышли из тени и заговорили в полный голос. В ноябре 1950 г. в Бад-Болле прошла первая встреча ветеранов. С этого момента ветеранские организации начали расти как грибы после дождя, хотя их политические амбиции и влияние оставались весьма ограниченными. Аденауэр, ранее избегавший высказываться по вопросу военных преступников, начал обхаживать потенциальных кандидатов в новую армию. «Никто не должен порицать профессиональных солдат за их деятельность в прошлом, – заявил Аденауэр в парламенте в апреле 1951 г. – Главу о коллективной вине милитаристов следует закрыть раз и навсегда»[120]. Реабилитация вермахта довольно быстро потянула за собой и реабилитацию ваффен-СС: в 1953 г., выступая в Ганновере, Аденауэр заявил, что у «вооруженных» и «обычных» СС нет ничего общего, кроме названия.

Бывшие солдаты и офицеры, в свою очередь, громко заявляли, что не готовы брать в руки оружие, пока некоторые их товарищи несправедливо сидят в тюрьмах, а на доброе имя немецкого солдата бросают тень. Существенную моральную поддержку им оказал не кто иной, как легендарный генерал Эйзенхауэр, посетивший ФРГ в начале 1951 г. и заявивший: «Я не думаю, что немецкие солдаты лишились своей чести… Я пришел к убеждению, что нужно проводить реальную границу между немецкими солдатами и офицерами с одной стороны и Гитлером с его преступным сообществом – с другой»[121]. Корпоративная солидарность оказалась и в этот раз сильнее всех остальных соображений.

Идея освобождения «честных солдат» объединила в начале 1950-х гг. значительную часть западногерманского общества. Главной организацией, выступавшей в качестве координационного центра помощи военным преступникам, стал так называемый Гейдельбергский кружок юристов, созданный еще весной 1949 г. Уже на следующий год кружок передал Макклою обширный меморандум. Выступая под маской нейтральности, организация требовала строгого соблюдения законных процедур и принципов, в первую очередь освобождения от наказания за все деяния, не являвшиеся преступными на момент их совершения. Нужно сразу оговориться, что далеко не все западногерманские юристы поддерживали эту позицию; к примеру, правовед Густав Радбрух и юрист Вильгельм Киссельбах считали, что нацистские законы с самого начала являлись неправовыми, и в таких случаях приобретают решающее значение вопросы морали и справедливости.

В 1951 г. на свет появилась организация под весьма благозвучным названием «Тихая помощь военнопленным и интернированным». Под «военнопленными и интернированными» при этом понимались военные преступники, отбывавшие сроки в тюрьмах. Организация развернула активную работу по их освобождению. Возглавила «Тихую помощь» принцесса Хелена Элизабет Изенбургская – представительница старых консервативных кругов, в свое время вполне лояльная к нацистскому режиму. Ее ближайшими помощниками стали люди, занимавшие в Третьем рейхе весьма солидные должности. В состав организации вошли и церковные деятели, поддерживавшие идею национального примирения на основе взаимного прощения. «Тихая помощь» имела довольно одиозную репутацию, в том числе благодаря связям с обществами бывших членов СС. Но наряду с ней существовало множество других, не менее одиозных организаций, порой под весьма красивыми названиями вроде «Рабочий комитет за правду и справедливость». Не стоит, впрочем, думать, что за военных преступников вступались только бывшие нацисты. Довольно бурную деятельность развернула, в частности, Евангелическая служба помощи – церковная благотворительная организация, во главе которой стоял Ойген Герстенмайер, участвовавший в заговоре 20 июля и проведший последние месяцы Третьего рейха в заключении.

К весне 1950 г. под контролем западных держав отбывали заключение более 3000 немецких военных преступников. Большинство из них находились в трех военных тюрьмах на территории ФРГ: в Ландсберге в бывшей американской зоне оккупации, Верле в британской и Виттихе во французской. Американцы к тому моменту согласились применять весьма великодушную практику, сокращая сроки заключения за примерное поведение. Однако западногерманские активисты требовали большего – полной амнистии! В ходе громкой пропагандистской кампании заключенных представляли едва ли не мучениками, страдающими за соотечественников. По данным опросов, невинными жертвами их считали две трети западных немцев. Церкви прямо говорили об «искуплении». Пресса смаковала недостатки «правосудия победителей» и утверждала, что настоящая его цель – не покарать злодеев, а обезглавить и унизить немецкий народ. Доходило до того, что жертвами произвола и террора называли эсэсовцев, которых судили во Франции за резню гражданского населения в Орадуре! Рассказывая о праздновании Рождества в Ландсберге, «Франкфуртская всеобщая газета» (Frankfurter Allgemeine Zeitung) – отнюдь не праворадикальный листок – писала о заключенных как о «заложниках, отбывающих наказание за другие группы германского народа, которые чаша сия миновала»[122]. Это весьма примечательно, если учесть, что значительную часть заключенных составлял персонал концлагерей, издевавшийся над узниками. Однако именно таков побочный эффект концепции коллективной вины: если виноваты все, почему одни сидят, а другие на свободе?

В конце 1950 г. в ФРГ была организована целая кампания по пересмотру смертных приговоров, вынесенных ландсбергским сидельцам; в нее активно включились церкви и пресса. В особенности усердствовали политики правого фланга и церковные иерархи, задействовавшие свои международные связи. Присутствовали и элементы слегка завуалированного шантажа: говорилось о том, что все эти расследования и наказания мешают настоящему примирению народов. В самих державах-победительницах за смягчение приговоров выступил широкий круг видных деятелей: от известного американского дипломата Джорджа Кеннана до не менее известного британского историка и военного теоретика Бэзила Лиддела Гарта. Все они в новых условиях видели в роли главного врага не Германию, а Советский Союз.

К Макклою явилась целая делегация федерального правительства, заявившая, что в случае исполнения смертных приговоров в Ландсберге внутренняя стабильность в ФРГ окажется под угрозой. Такого рода «мягкий» шантаж широко применялся и в дальнейшем. В итоге американцы в 1951 г. все-таки сделали весьма широкий жест, пересмотрев приговоры: число смертных было сокращено втрое, пожизненных – в семь раз (три вместо 20), а 32 заключенных выпущены на свободу немедленно.

Это, в свою очередь, вызвало серьезное возмущение за океаном – в самих Соединенных Штатах многие еще очень хорошо помнили, за что и с кем воевали. Кроме того, и сам Макклой не был приверженцем политики односторонних уступок. На встрече с западногерманскими промышленниками в ответ на жалобы на несправедливость победителей американский высокий комиссар довольно жестко напомнил им, кто начал Вторую мировую войну. В результате в июне 1951 г. семеро заключенных Ландсберга все-таки окончили свой земной путь на виселице.

К началу 1952 г. под контролем западных держав осталось 1250 нацистских преступников; больше половины из них отбывали сроки в трех военных тюрьмах в ФРГ, еще около 300 – во Франции. Наблюдалась на первый взгляда парадоксальная картина: с одной стороны, сидевших за решеткой становилось все меньше, с другой – усилия по их освобождению резко активизировались. При этом очевидно, что победители отказывались отпускать главным образом тех, у кого руки были по локоть в крови, – но именно их громче всего называли невинными жертвами Фемиды, каждый раз прибавляя, что абстрактных «настоящих преступников», безусловно, следует карать.

И правительственные партии, и оппозиция соревновались в стремлении использовать популярную в обществе тему – позаботиться о «наших солдатах». В начале 1952 г. бундестаг принял резолюцию с требованием отпустить всех «военнопленных». Любопытно, что часто под «солдатами» подразумевали всех заключенных, притом что из 600 человек, отбывавших сроки в трех указанных тюрьмах, настоящими военнослужащими были менее сотни. Термин «военные преступники» оказался довольно коварным: изначально под ним понимались все люди в форме, совершившие преступления во время войны, однако у неискушенного человека создавалось представление, что речь идет исключительно о фронтовых солдатах (а не, скажем, охранниках концлагерей).

На переговорах между Аденауэром и британским министром иностранных дел Энтони Иденом в декабре 1951 г. тема нацистских преступников, остававшихся под британским контролем, стала центральной. Большое значение этот вопрос имел и при обсуждении Переходного договора, заключенного 26 мая 1952 г. В нем устанавливалось, что приговоры победителей считаются столь же правомерными, как и вынесенные немецкими судами. В начале 1953 г. федеральный канцлер демонстративно принял бывших генералов вермахта, а затем посетил с официальным визитом британскую военную тюрьму в Верле. Осенью того же года начали свою работу три двусторонних комитета по помилованию – по одному для каждой тюрьмы. Знаменитый визит Аденауэра в Москву в 1955 г. также прошел под знаком борьбы за освобождение военнопленных – примерно 10 000 военных преступников, остававшихся на советской территории.

Другие западногерманские политики – и из состава правящей коалиции, и оппозиционные – тоже громогласно требовали освободить от ответственности немецких военачальников, обвиненных в военных преступлениях. Назначенные сроки тюремного заключения радикально сокращались. К примеру, фельдмаршал Эрих фон Манштейн в 1949 г. был приговорен британским военным судом к 18 годам лишения свободы. Автор «Утерянных побед» не просто знал о нацистских преступлениях – он лично отдавал приказы об «искоренении еврейско-большевистской системы» путем беспощадного уничтожения ее представителей. Однако уже четыре года спустя усилиями федерального правительства фельдмаршал был выпущен из тюрьмы и принялся рьяно вносить свой вклад в отбеливание репутации вермахта. Еще более показательна история фельдмаршала Альберта Кессельринга, который на заключительном этапе войны командовал группировкой вермахта в Италии. В 1947 г. британский военный суд приговорил его к расстрелу за убийство заложников в ходе борьбы с партизанами. Однако буквально через пару месяцев расстрел заменили пожизненным заключением, а в 1952 г. фельдмаршала помиловали ввиду плохого состояния здоровья. С удивительным постоянством у нацистских преступников обнаруживались различные страшные и смертельные болезни, что не мешало им припеваючи жить еще долгие годы после освобождения. Так, Кессельринг скончался только в 1960 г., успев написать и опубликовать два тома мемуаров, а также побыть главой праворадикальной организации «Стальной шлем».

Число заключенных таяло, как снег под апрельским солнцем. В конце 1954 г. в трех союзных тюрьмах их оставалось 173 человека, к следующей осени – всего 94. Последние преступники покинули стены английской и французской тюрем летом 1957 г. Американцы дольше других сопротивлялись давлению западногерманских политиков, однако в 1958 г. опустел и Ландсберг. О том, какие именно «мученики» и «заложники» сидели в этих тюрьмах, можно судить по биографии одного из них – Мартина Зандбергера, члена НСДАП с 1931 г., пять лет спустя вступившего в ряды СС. В 1941 г. он был назначен сначала командиром айнзацгруппы 1а, а затем руководителем полиции безопасности и СС в Эстонии и проявил исключительное рвение в деле уничтожения эстонских евреев. В 1948 г. в Нюрнберге американцы приговорили бывшего штандартенфюрера СС к смертной казни. В начале 1951 г. в рамках массового пересмотра приговоров казнь заменили на пожизненное заключение – причем сделано это было вопреки советам американских юристов. Родственники Зандбергера развернули активную борьбу за его помилование, добравшись до федерального президента и американского посла, подключив прессу и священнослужителей. Один из лидеров социал-демократии и авторов Основного закона ФРГ Карло Шмид называл его одаренным и трудолюбивым юристом, который всего лишь шел к успеху – просто ему не повезло с эпохой. Летом 1958 г. убийца тысяч евреев вышел на свободу, после сделал карьеру в промышленности и благополучно дожил до 2010 г., не тревожимый ни юстицией, ни муками совести.

Естественно, все это вызывало противоречивую реакцию в западногерманском обществе. Безусловно, были те, кого курс на всепрощение и забвение категорически не устраивал. Однако в общем и целом в первой половине 1950-х в ФРГ сформировалась своего рода политкорректность. Считалось предосудительным публично копаться в том, кто чем занимался при Гитлере, и предъявлять «уважаемым людям» соответствующие обвинения. Аденауэр лично призвал прекратить «вынюхивание нацистов», а министр внутренних дел Герхард Шрёдер в 1956 г. заявил об абсолютной необходимости «примириться с прошлым»[123]. Инициативы по сохранению памяти о нацистских преступлениях нередко сталкивались с сопротивлением местных органов власти, где доля «бывших» оказывалась, как правило, выше, чем в Бонне. В Баварии, к примеру, развернулась долгая борьба вокруг мемориала на месте концлагеря Дахау. В начале 1950-х гг. территорию лагеря планировалось застроить, однако обнаружение новых массовых захоронений привело к протестам организации бывших узников. Поскольку в Дахау погибали и граждане стран-победительниц, скандал приобрел международный размах. Тем не менее баварские власти категорически отказывались от строительства мемориала, ссылаясь на нехватку денег, а выставку в здании бывшего крематория пытались ликвидировать, обзывая ее коммунистической провокацией, направленной на дискредитацию добропорядочных баварцев. Один из местных политиков сгоряча заявил даже, что узники Дахау недостойны памятника, поскольку выступали против законного правительства. Только во второй половине 1950-х гг. дело наконец сдвинулось с мертвой точки.

Что могло произойти с теми, кто не следовал курсу «политкорректности», хорошо показывает пример Филиппа Ауэрбаха – еврея, бывшего узника концлагеря, который после окончания войны занимал ряд ответственных постов в различных административных органах (в частности, государственного комиссара по делам жертв расовых, политических и религиозных преследований в Баварии). Ауэрбах выступал за немедленную и эффективную помощь всем жертвам национал-социализма, а также привлекал внимание к коричневому прошлому многих государственных функционеров ранней ФРГ. В итоге в 1952 г. ему предъявили ряд обвинений и он предстал перед баварским судом, все члены которого в свое время состояли в НСДАП. Его осудили на два с половиной года тюрьмы, и Ауэрбах покончил с собой. А два года спустя дело было пересмотрено и приговор признан ничтожным.

Федеральное правительство не только добивалось освобождения осужденных иностранными державами нацистских преступников, но и помогало тем, кому наказание только грозило. Еще до образования ФРГ при Совете земель Бизонии была создана структура с длинным названием «Координационный центр правовой помощи немецким пленным за рубежом». Ее возглавил юрист Ганс Гавлик, член НСДАП с 1933 г., в годы Второй мировой войны судивший противников нацизма, а после поражения сделавший себе имя в качестве адвоката на Нюрнбергских процессах. В 1950 г. координационный центр был преобразован в Центральную правозащитную службу (ZRS, Zentrale Rechtsschutzstelle), подчинявшуюся сначала министерству юстиции, а с 1953 г. – внешнеполитическому ведомству ФРГ. На протяжении долгих лет Гавлик и его коллеги занимались тем, что оказывали юридическую помощь нацистским преступникам, которым грозило преследование за рубежом, а разыскиваемым и заочно осужденным сообщали, в какие страны им лучше не ездить. Служба работала без особой огласки, пока в конце 1960-х о ее деятельности не стало известно широкой общественности. В результате разразившегося скандала в 1970 г. лавочку пришлось прикрыть.

Разумеется, Аденауэр пытался добиться стабильности и спокойствия не только за счет интеграции бывших нацистов в новую систему. Ключевым направлением оставалась социальная политика. Исходная ситуация по-прежнему выглядела неблагоприятной: многие западные немцы не ели досыта, облик городов все еще определяли руины, миллионы людей ютились в подвалах или временных бараках. Экономический рост мог не только накормить голодных, но и обострить социальные контрасты – довольствоваться малым гораздо труднее, когда другие у тебя на глазах берут от жизни все. А это, в свою очередь, могло привести к внутренней нестабильности.

Чтобы смягчить социальные контрасты и повысить уровень солидарности в обществе, правительство Аденауэра приняло ряд мер. В первую очередь они были направлены на помощь пострадавшим от войны и изгнанным из родных мест. Так, в 1950 г. парламент принял Федеральный закон об обеспечении нуждающихся – в соответствии с ним все лишившиеся здоровья или имущества в результате военных действий имели право на пособие. Специальные пособия выплачивались и вернувшимся из плена, а также членам семей погибших и остававшихся в плену. В 1953 г. был принят закон о занятости инвалидов (большинство последних составляли, естественно, инвалиды войны).

Наиболее масштабной мерой стало принятие в 1952 г. Закона о равном распределении тягот. Мысль о том, что пострадавшим необходимо выплатить компенсацию за счет имущих, была далеко не новой – определенные шаги в этом направлении предприняли еще оккупационные власти. Работа над законопроектом началась в 1950 г. и сопровождалась горячими спорами: социал-демократы требовали конфискации и перераспределения всех больших состояний, на что христианские демократы пойти не могли. В итоге был принят вариант, в соответствии с которым каждый немец должен был выплатить государству половину стоимости той собственности, которой он располагал в июне 1948 г. Уплата происходила ежеквартально равными долями в течение 30 лет. Полученные средства шли на компенсации людям, лишившимся имущества в результате боевых действий, бомбежек, изгнания с утраченных в результате войны территорий и так далее. Закон о равном распределении тягот иногда называют самым важным законодательным актом в истории ранней ФРГ, не уступающим по своему значению Основному закону и документам о вступлении в западноевропейские и трансатлантические интеграционные структуры. Он символизировал возрожденную солидарность послевоенного западногерманского общества, хотя его практические последствия были не столь велики, как может показаться на первый взгляд. По сути, речь шла не столько о перераспределении собственности в стиле «взять и поделить», сколько о введении своеобразного дополнительного налога на тех, кто не пострадал в результате войны.

Другой мерой, направленной на решение социальных проблем, стало масштабное жилищное строительство – абсолютная необходимость в стране, города которой были наполовину разрушены. За годы оккупации удалось в лучшем случае разобрать руины (и то не везде), жилья строилось явно недостаточно, и его дефицит не только не уменьшался, но даже возрастал, поскольку с востока продолжали прибывать беженцы. В 1950 г. нехватку жилых помещений оценивали в диапазоне от 4,2 до 5,9 млн квартир. «Первые воспоминания: гулкий звук от удара футбольного мяча по дощатой стене барака, – писал в своих мемуарах будущий германский канцлер Герхард Шрёдер. – В этом временном жилье, на самом углу футбольного поля, мы и жили: моя мать, мои братья и сестры. И я. Это был приблизительно 1950 год»[124]. В крупных городах вроде Бремена и Гамбурга все еще проживало меньше людей, чем до войны, и причиной тому также была нехватка жилья. Чтобы переломить ситуацию, требовались решительные меры.

Федеральное правительство организовало целый комплекс таких мер. Бо́льшая часть жилья строилась за государственный счет. Для частных застройщиков предусматривались льготы и налоговые вычеты. В итоге уже в 1949 г. в Федеративной Республике было построено больше жилья, чем за четыре предшествующих года. В следующем году был принят первый Закон о жилищном строительстве. Темпы быстро росли: 219 000 квартир в 1949 г., 441 000 в 1951 г., более полумиллиона в 1953 г. За 1950-е гг. было введено в эксплуатацию около 5 млн квартир и частных домов, что позволило решить жилищную проблему. Это было важно сразу по нескольким причинам.

Во-первых, жилищный вопрос очевидным образом занимал очень значимое место в сознании западных немцев. Быстрое решение проблемы привело к резкому росту популярности не только правительства Аденауэра, но и нового государства в целом.

Во-вторых, массовое строительство жилья в крупных городах способствовало возвращению туда жителей из сельской местности и мелких городков, куда их эвакуировали во время и после войны. Выше уже говорилось, что отношения между местными и приезжими были зачастую весьма напряженными. Эта напряженность усиливалась безработицей, которая оставалась там гораздо более высокой, чем в крупных городах. Жилищное строительство позволило наконец решить и эту проблему: только за первые четыре года существования ФРГ было переселено около 600 000 человек.

В-третьих, быстрый рост числа жителей крупных городов позволил наконец обеспечить необходимой рабочей силой предприятия. После войны существовал сильный дисбаланс: фабрики в городах, а рабочие руки – в деревне. Чем больше людей возвращались в промышленные центры, тем быстрее росли возможности расширения производства. Жилищное строительство иногда называют самым важным из факторов, способствовавших «экономическому чуду» 1950-х.

При этом, безусловно, в жертву приносилась эстетическая составляющая. Центры крупных западногерманских городов, до войны весьма живописные, теперь сплошь и рядом застраивались унылыми однообразными «коробками». Однако времени кропотливо восстанавливать исторический облик старых кварталов у федерального правительства попросту не было.

Жилищное строительство было особенно актуально в контексте проблемы переселенцев с востока. В первой половине 1950-х каждый шестой житель ФРГ был беженцем – либо с утраченных в результате войны восточных территорий, либо из советской оккупационной зоны (с 1949 г. ГДР). Положение этих людей было самым уязвимым. Безработица среди них оставалась примерно вдвое выше, чем в среднем по стране, жилищные условия – хуже, чем у местных. В качестве политического представительства беженцев в 1950 г. была создана партия «Общегерманский блок / Союз изгнанных и лишенных прав». Довольно быстро возникла угроза ее превращения в праворадикальную силу, поскольку среди «лишенных прав» присутствовало немало бывших нацистов.

Федеральное правительство уделяло работе с беженцами большое внимание. Было создано специальное министерство по делам изгнанных (вскоре переименованное в министерство по делам изгнанных, беженцев и пострадавших от войны). Изменение названия объяснялось тем, что все больше восточных немцев мигрировали на запад; в конце 1949 г. в ФРГ с территории ГДР прибывало около тысячи человек в день. Аденауэр стремился при каждой возможности демонстрировать свое внимание к проблеме и солидарность с беженцами. В 1953 г. был принят Федеральный закон об изгнанных, который предусматривал социальные выплаты и налоговые льготы для этой категории граждан, а также помощь в профессиональном обучении.

Социальная политика в целом стала одним из приоритетов работы правительства. В то же время «экономический блок» во главе с Эрхардом пристально следил за тем, чтобы защита слабых не мешала развитию свободного предпринимательства. Вопрос, на каких принципах строить экономику, в конце 1940-х гг. еще оставался спорным. Даже христианские демократы в своей Аленской программе 1947 г. допускали национализацию крупных предприятий. Правда, они довольно быстро отказались от этой идеи (в отличие от социал-демократов и поддерживавших их профсоюзов), но оставался вопрос: насколько полезно и целесообразно глубокое вмешательство государства в экономику?

Ответом стала концепция социальной рыночной экономики, вскоре превратившаяся в один из главных брендов ФРГ на международной арене. Обычно это понятие связывают с именем Эрхарда, но в реальности разработкой концепции занималось несколько экспертных коллективов. Авторство термина принадлежит экономисту и политику Альфреду Мюллер-Армаку. Его биография сама по себе достаточно любопытна и в какой-то мере типична для ранней ФРГ. В 1933 г. он приветствовал приход нацистов к власти, вступил в НСДАП, опубликовал книгу «Государственная идея и экономический порядок в новом рейхе». В 1940 г. был назначен директором Института экономических и социальных наук Вестфальского университета. В годы войны поддерживал тесные контакты с деловыми кругами, с которыми доверительно обсуждал послевоенное экономическое устройство, в том числе в случае поражения; выступал за то, чтобы государственный контроль над бизнесом был ослаблен. В это же время познакомился с Людвигом Эрхардом. После войны успешно прошел денацификацию, вступил в ХДС, в 1946 г. опубликовал книгу «Управление экономикой и рыночное хозяйство», где и ввел в обращение знаменитый термин. В 1950 г. Мюллер-Армак перешел в Кёльнский университет, создал и возглавил Институт экономической политики, а два года спустя стал главой департамента в министерстве экономики.

Идея социальной рыночной экономики была закреплена в «Дюссельдорфских принципах» – предвыборной программе ХДС 1949 г. Там же формулировалась ключевая мысль: социальная рыночная экономика противопоставляется как плановой экономике советского образца, так и либеральной экономической свободе. Ее задача – добиться «высшей степени экономической пользы и социальной справедливости для каждого». Государство не должно непосредственно вмешиваться в экономику, однако от него требуется направлять ее на благо всего народа при помощи «органических средств»: антимонопольного законодательства, налогов, инвестиционной и кредитно-финансовой политики, а также мер социального характера. Для нуждающихся было предусмотрено «достойное обеспечение»[125].

В теории это звучало прекрасно, но практика несколько отставала. Антимонопольное законодательство столкнулось с настолько сильным сопротивлением промышленников, что его удалось принять только в 1957 г. Старые деловые элиты, почти безболезненно прошедшие через горнило денацификации, сохранили свою власть и влияние. Федеральный союз немецкой промышленности (BDI, Bundesverband der Deutschen Industrie), созданный в 1949 г. с целью представлять интересы бизнеса, контролировался рурскими «стальными баронами».

Государство, в свою очередь, активнейшим образом вмешивалось в экономику: в начале 1950-х примерно треть всех цен (в том числе на продовольствие, коммунальные услуги, общественный транспорт) регулировалась. Широко применялись и непрямые механизмы: субсидии, налоговые льготы, ограничение импорта. Избиратели в большинстве своем поддерживали регулирование цен, как и многие чиновники в министерстве экономики. В итоге сплошь и рядом экономические практики довоенных времен продолжали существовать. Как пишет современный исследователь, «в послевоенной Германии действительно случилась экономическая революция, но произошло это к востоку от железного занавеса»[126].

Наконец, внутриполитическим задачам служила внешняя политика. С самого начала проект западноевропейской интеграции был для Аденауэра средством не только как можно скорее избавиться от ограничений Оккупационного статута, но и тесно привязать ФРГ к западному сообществу наций, исключив возможность продолжения «особого пути» с его катастрофическими последствиями. «Мы не сомневаемся в том, что по своему происхождению и мировоззрению являемся частью западноевропейского мира, – сказал Аденауэр в своем первом правительственном заявлении. – Мы хотим как можно скорее стать частью Европейского союза»[127]. Победители поддерживали этот курс. Макклой писал генералу Клею:

Нужно продолжать до тех пор, пока немцы не окажутся целиком связаны с Западом, ведь тогда мы сможем быть достаточно уверены в том, что они станут одной из демократических стран, на которые мы полагаемся в борьбе с угрозой тоталитаризма[128].

В 1950 г. канцлер ФРГ обратился к французам с предложением создать союз двух государств с общим парламентом. На это в Париже не пошли, однако выразили готовность сотрудничать в сфере экономики: в 1951 г. состоялось подписание договора о создании Европейского объединения угля и стали. В том же году ФРГ приняли в Совет Европы. Год спустя был подписан договор о создании Европейского оборонительного сообщества, а когда в 1954 г. французское Национальное собрание отказалось его ратифицировать, Федеративную Республику пригласили в Североатлантический альянс. 23 октября 1954 г. были подписаны Парижские соглашения: ФРГ становилась членом Западноевропейского союза и НАТО, в свою очередь отказавшись от разработки и производства оружия массового уничтожения. Наконец, в 1957 г. появились на свет знаменитые Римские договоры о создании Европейского экономического сообщества. Европейская интеграция продвигалась вперед не так быстро, как хотелось бы Аденауэру, однако прогресс был очевиден. Во второй половине 1950-х ФРГ стала неотъемлемой частью западноевропейского сообщества государств.

Любопытно, что политику западноевропейской интеграции и примирения сплошь и рядом проводили те самые дипломаты, которые десятилетием раньше участвовали в развязывании войны, ограблении оккупированных территорий и массовом уничтожении евреев. Впрочем, это касается не только дипломатов: представители старых элит заняли в новой Федеративной Республике важное, а порой и ключевое положение.