Все родители знают: наказывать куда легче, чем воспитывать. Тем не менее, как мы уже могли убедиться, даже с наказанием у победителей возникли серьезные проблемы. Что уж говорить о более сложной задаче? Вместе с тем «перевоспитание» немцев справедливо считалось абсолютной необходимостью.

Стремясь трансформировать германское общество, привить ему новые ценности, державы-победительницы использовали широкий набор инструментов. Первые эксперименты проводились еще до завершения войны, среди немецких военнопленных. Выбрав тех, кто критически относился к нацизму, американцы устраивали для них специальные обучающие курсы, включавшие лекции известных ученых и дискуссии о том, как можно повести немецкий народ к лучшему будущему. Одновременно разрабатывался целый комплекс мер, призванных изменить ценности и мировоззрение немцев и обеспечить развитие в обществе демократических сил. Какие-то из этих мер оказались эффективными, какие-то не оправдали себя, а кое-где был достигнут совершенно неожиданный и незапланированный успех.

Первой практической задачей в рамках «перевоспитания» стало формирование новых демократических элит. Это было необходимо, в том числе исходя из сугубо прикладных соображений: западные союзники с самого начала не считали возможным организовать собственную систему управления оккупированными территориями. Они исходили из предположения, что германский бюрократический аппарат в общем и целом сохранится и после необходимых чисток его можно будет использовать. Однако во многих случаях немецкие чиновники бежали вместе с отступавшими войсками либо же оказывались совершенно неприемлемыми для победителей кандидатурами по политическим мотивам, и небольшие команды офицеров оккупационных администраций были вынуждены срочно подыскивать им замену.

Первый опыт управления немецкой территорией американцы получили в конце октября 1944 г., заняв старинный город Аахен, находящийся близ бельгийской границы. Буквально через несколько дней обер-бургомистром города был назначен юрист Франц Оппенгоф, пользовавшийся заслуженной репутацией противника нацистов. Он сформировал новую городскую администрацию, которая вполне успешно справлялась со своими обязанностями, однако вскоре стала объектом критики американских офицеров, считавших, что в управленческие структуры необходимо активно привлекать представителей левых сил (чего Оппенгоф делать не собирался). В конце концов Оппенгофа убили нацистские диверсанты – это была одна из их немногочисленных успешных операций в тылу победителей.

Обычно поиски достойных кандидатов в местную администрацию начинались сразу же после окончания боев за определенную территорию. Вернее, даже до окончания – победители заранее составляли как черные, так и белые списки. Во втором случае речь шла в первую очередь о противниках нацизма, в том числе политиках времен Веймарской республики, ушедших в Третьем рейхе во внутреннюю эмиграцию или сидевших в тюрьмах и лагерях. Проблема заключалась в том, что найти незапятнанных в нужном количестве удавалось далеко не всегда.

Нередко победители обращались за советом к представителям церкви, однако уже аахенский опыт показал, что это далеко не всегда могло привести к желательным результатам: среди людей, названных местным епископом, оказалось полно нацистов. Сплошь и рядом спустя несколько недель или даже дней после поспешного назначения нового руководителя на поверхность всплывало его коричневое прошлое, и приходилось спешно искать ему замену. В Бремене, к примеру, в августе 1945 г. был назначен уже третий с момента окончания войны глава городской администрации. Бывали случаи, когда на руководящем посту оказывался человек с безупречной репутацией и доброй волей, но без необходимых способностей, опыта и качеств. Помимо всего прочего, такие назначенцы часто принимались в штыки подчиненными, особенно если придерживались левых политических убеждений. Многие социал-демократы, и в особенности коммунисты, занявшие управленческие посты в 1945 г., довольно быстро лишились своих должностей.

В результате поиски управленцев нередко приобретали комический оттенок. В баварском уезде Ансбах главой местной администрации (ландратом) стал юрист Рихард Нефф. Его жена впоследствии вспоминала об обстоятельствах назначения:

В конце июня мы направились в Мюнхен, где мой муж хотел предоставить себя в распоряжение немецких инстанций. Мы ехали на грузовике – как обычно делалось в то время. Это был так называемый овощной грузовик, владелец которого с разрешения американских инстанций закупал в Баварии овощи и отвозил их в соседние регионы. Туда машина шла порожняком, то есть могла прихватить пассажиров до Нюрнберга. Там нам всем предстояло выйти среди руин. Из любезности водитель предложил подвезти нас еще чуть-чуть дальше. В следующем городке сошли и мы; это оказался Ансбах. Во время короткой прогулки по городу мы увидели плакаты, требовавшие от всех бывших чиновников незамедлительно обратиться в военную администрацию. Это касалось и моего мужа. Военная администрация расположилась в центре города. Главный вход охраняли солдаты, заявившие мужу, что он не имеет права войти здесь, а должен подняться по черной лестнице, как и все остальные немцы. Внутри его отвели к молодому лейтенанту, который оказался профессором социологии из Коннектикута. После некоторой заминки мужу пришлось заполнить анкету, из которой следовало, что он так называемый юрист-отличник, опытный управленец и противник национал-социализма. В кабинет пришли начальники военных администраций Ансбаха и Верхней и Средней Франконии и спросили моего мужа, не хочет ли он стать ландратом в уезде Ансбах. Он попросил сутки на размышление, поскольку изначально планировал отправиться в Мюнхен. Но в итоге муж согласился, так что в первых числах июля его назначили ландратом[41].

Безусловно, на начальном этапе местные администраторы полностью подчинялись оккупационным инстанциям, и формировать органы власти более высокого уровня западные державы не спешили. В первые послевоенные месяцы со стороны победителей наблюдалась определенная двойственность подхода. Они назначали администраторов из числа «хороших» немцев, но в то же время не особенно доверяли немцам как таковым и поэтому сплошь и рядом довольно жестко обращались с собственными назначенцами, особенно когда те позволяли себе своевольничать. Один из немецких чиновников образно вспоминал: «Тебя сбивают с ног таким ударом, что ты падаешь ниже плинтуса, а через пару недель или месяцев хватают за воротник и снова ставят на ноги. При этом ты не знаешь, не последует ли через пару дней следующий удар»[42].

Инициатива со стороны немцев не приветствовалась: спонтанно возникшие антифашистские комитеты сплошь и рядом игнорировались или вовсе запрещались, как запрещены были и политические партии. У победителей имелась своя программа «перевоспитания», и они совершенно не горели желанием обсуждать ее с немцами, которые считались незрелыми в политическом отношении. Любопытно, что похожей точки зрения придерживались и сами немцы: летом 1946 г. с тезисом «очень малое число немцев продемонстрировали понимание и приверженность демократии» согласились 63 процента опрошенных, а возразили лишь 22 процента. Проведенный одновременно опрос глав местных администраций показал, что три четверти из них оценивали необходимый срок оккупации как минимум в десять лет. В 1947–1949 гг. в западных оккупационных зонах лишь половина опрошенных соглашалась с тем, что немцы в принципе способны к демократическому самоуправлению. Поэтому и победители настраивались на долгую дистанцию и поэтапно привлекали немцев к управлению собственной страной. Разумеется, были и те, кто считал необходимым рискнуть и предоставить побежденным самим определять свою судьбу; как можно рассказывать им о преимуществах свободы и одновременно контролировать каждый шаг? Но на первых порах сторонники такого подхода оставались в меньшинстве.

Положение западных оккупационных держав было непростым. С одной стороны, они стремились как можно скорее создать органы, которые эффективно помогали бы им в решении административных задач и взяли на себя значительную часть черной работы. С другой – опасались, что новые структуры будут ставить им палки в колеса и превратятся в очаги сопротивления. Особенную нервозность проявляли британские власти: в отличие от американцев, они не могли опереться на огромный экономический потенциал и поэтому чувствовали себя не слишком уверенно. Это во многом объясняет историю, случившуюся с Конрадом Аденауэром, которого англичане весной 1945 г. назначили бургомистром Кёльна, а в конце того же года уволили, когда он начал оспаривать их распоряжения. Аденауэру даже запретили участие в политической деятельности, однако спустя несколько недель были вынуждены отменить запрет.

Уже в конце мая 1945 г. под эгидой американских властей была создана земельная администрация в Баварии. К осени немецкие органы управления земельного уровня появились в Гессене и Вюртемберг-Бадене. Разумеется, в них работали назначенцы, полностью зависевшие от воли оккупационной администрации. В октябре в американской оккупационной зоне создали Земельный совет – координационный орган, в работе которого участвовали главы земельных правительств. Он не обладал правом принимать самостоятельные решения, однако стал важной площадкой для переговоров между американцами и немцами, что помогало вырабатывать контуры будущей политики.

В свою очередь, новые немецкие элиты не собирались довольствоваться ролью простых исполнителей чужой воли. Сразу же после крушения Третьего рейха инициативные группы политических и общественных деятелей, вышедших из внутренней эмиграции или вернувшихся из лагерей, приступили к формированию партийных структур – зачастую без всякой поддержки, а то и вопреки запретам оккупационных держав. Новые органы управления, сформированные победителями, требовали себе реальных полномочий. Это приводило к трениям и конфликтам. «У немцев пока нет демократии, поэтому пусть не обманывают себя, думая, что могут претендовать на ее преимущества», – заявлял генерал Клей[43]. Однако в то же время обе стороны прекрасно понимали, что альтернативы сотрудничеству нет.

К концу 1945 г. в американской оккупационной зоне на земельном уровне функционировал развитый немецкий административный аппарат. В ноябре 1945 г. американцы полностью передали в руки немецких органов управление городами и сельскими уездами, в декабре – округами. На повестке дня стоял вопрос о выборах. Правда, многие американские управленцы считали, что время для демократии еще не пришло: ни партии, ни общество до нее не дозрели. Но генерал Клей решительно выступил за ускорение процесса. Теперь в игру предстояло вступить немецким партиям.

Раньше всего деятельность партий была разрешена в советской оккупационной зоне: здесь соответствующее постановление появилось на свет еще в первой половине июня 1945 г. Это побудило к действию и руководство западных держав. Американцы дали разрешение в августе, англичане – в сентябре, французы – в декабре. Но процесс оставался под контролем победителей: партийные организации должны были получать лицензию на локальном уровне. Разумеется, правые радикалы и националисты шансов обзавестись лицензией не имели.

Поскольку в первые послевоенные месяцы сообщение между отдельными регионами Германии было крайне затруднено, процесс создания партий носил децентрализованный характер; лишь постепенно отдельные группы вступали в контакт друг с другом и начинали переговоры о совместных действиях. Это с самого начала сделало новые германские партии федеративными по своей природе. Различные центры могли придерживаться разных взглядов на программные вопросы, и тогда между ними разворачивалась ожесточенная борьба. Примечательна история Христианско-демократического союза: создание локальных организаций началось в разных местах независимо друг от друга еще весной 1945 г., они довольно быстро приняли общее название, однако говорить о действительно единой партии до 1947 г. не приходится. Конраду Аденауэру пришлось на протяжении нескольких лет бороться за то, чтобы объединить все земельные организации под своим руководством. Социал-демократы, сохранявшие партийную организацию в подполье и в эмиграции, консолидировались быстрее, однако и у них с самого начала возникло два противоборствующих центра – ганноверский и берлинский.

Американцы первыми из западных держав провели выборы: в январе 1946 г. – коммунальные, в апреле – уездные, в мае – городские. В июне в трех землях (Бавария, Гессен и Вюртемберг-Баден) были избраны конституционные собрания. К октябрю они подготовили и представили на утверждение оккупационных властей земельные конституции, и к новому 1947 г. во всех трех землях уже существовали парламенты (ландтаги) и выбранные ими правительства.

В начале 1946 г. предвыборной борьбы, по сути, еще не было, поскольку партии находились в процессе консолидации. Американцы всерьез опасались низкой явки и связанного с ней дефицита легитимности – немцы могли попросту молча отказаться от участия в демократических процедурах, и это стало бы самым плохим вариантом. Аполитичность западных немцев первых послевоенных лет бросалась в глаза всем наблюдателям. Удивительным образом опасения не подтвердились: на выборы пришли более 80 процентов имевших право голоса. Этот парадокс сохранялся и в дальнейшем: значительная часть западногерманского общества совершенно не интересовалась политикой, но исправно ходила голосовать. Опросы показали, что многие немцы считали участие в выборах своим гражданским долгом, то есть частью тех правил игры, которые они теперь обязаны были соблюдать. При этом доверие к политике и политикам в целом оставалось на довольно низком уровне.

В британской зоне те же процессы происходили с некоторой задержкой; здесь поначалу делали ставку на непосредственный контроль. Аппарат оккупационной администрации во второй половине 1945 г. насчитывал около 26 000 человек и работал достаточно эффективно, несмотря на все сложности. К зиме удалось отремонтировать значительную часть инфраструктуры и репатриировать около 2 млн перемещенных лиц. Только в 1946 г. британцы стали активнее передавать полномочия и ответственность немецким органам власти. Они придерживались принципа построения демократических институтов «снизу вверх» и приложили значительные усилия к тому, чтобы развить органы самоуправления, но в то же время тормозили формирование партийных структур. Таково было внутреннее противоречие оккупационной политики: с одной стороны, создание демократических партий представлялось совершенно необходимым, с другой – немецкие партии естественным образом становились на защиту интересов своих соотечественников, выступали с требованиями к победителям и тем самым добавляли им головной боли. Конечно, было бы наивно ждать, что немецкие политики станут игнорировать голоса тех, за чьи симпатии они боролись на выборах. Первые – коммунальные – выборы прошли в британской оккупационной зоне в сентябре 1946 г.

Почти одновременно англичане начали процесс нарезки новых земель. Были созданы Шлезвиг-Гольштейн, Нижняя Саксония (первоначально названная Ганновером), Северный Рейн – Вестфалия и Гамбург. Главы земельных правительств назначались британцами. В апреле 1947 г. прошли выборы в ландтаги, которые приступили затем к выработке земельных конституций в соответствии с инструкциями победителей. В целом земельные органы власти в британской зоне оккупации имели гораздо меньше свободы, чем в американской. Это касалось и взаимодействия между землями: зональный совет играл исключительно совещательную роль.

Французы и вовсе не допускали формирования каких-либо структур на зональном и тем более межзональном уровне. Они последними разрешили работу политических партий, местные выборы провели в сентябре 1946 г., выборы в ландтаги – в мае 1947 г. В то время как британская и американская зоны в начале 1947 г. объединились в общее экономическое пространство – так называемую Бизонию, – французы категорически отказывались от любых совместных проектов.

Однако создания структур самоуправления, в целом довольно быстрого и успешного, было явно недостаточно для коренной трансформации немецкого общества. В фокусе «перевоспитания» должны были оказаться обычные люди. Их политическую культуру, менталитет, мировоззрение предстояло изменить. И это, пожалуй, было самой сложной задачей, стоявшей перед победителями.

Первые – во многом спонтанные – шаги по «перевоспитанию» рядовых немцев начались сразу же после установления контроля над германскими территориями. В первую очередь побежденным хотели объяснить, насколько преступным был разгромленный режим. В Веймаре горожан начали отправлять на «экскурсии» в только что освобожденный Бухенвальд, наглядно демонстрируя творившиеся там ужасы. В других городах на улицах размещали красноречивые фотографии из концлагерей. Вопрос о том, как это влияло (и влияло ли вообще) на сознание немцев, не так прост. Да, на многих увиденное производило шокирующее впечатление. Однако немалое число зрителей попросту игнорировали реальность, считая, что имеют дело с фальшивками, работой вражеской пропаганды.

Другим инструментом воздействия стало кино, которое в послевоенной Германии было без всякого преувеличения важнейшим из искусств. Здесь американцы тоже начали с демонстрации документальных фильмов о нацистских концлагерях. Наибольшую известность получила 22-минутная лента «Мельницы смерти». Она шла во многих кинотеатрах, местами посещение сеанса было обязательным условием получения продуктовых карточек. Увы, реальный эффект, скорее всего, оказался ничтожным. Число зрителей было достаточно велико – в одном только Берлине около 160 000, – однако многие отказывались верить увиденному на экране. Другие категорически отказывались понимать, какое отношение они лично имеют к этим ужасам (по данным опросов, такую позицию занимали 70 процентов зрителей). Уже в 1946 г. показы подобного рода лент прекратились в связи с низкой посещаемостью. Следовать прямым путем «посмотрели – осознали – покаялись» решили немногие.

Еще до окончания боевых действий американцы начали составлять список собственных фильмов, рекомендованных для «перевоспитания» немцев. Было сформулировано шесть критериев отбора:

● раскрытие темы германской вины и правды о нацистском господстве в Европе;

● негативное отношение к фашизму и нацизму;

● опровержение антиамериканских стереотипов нацистской пропаганды, исправление ложных представлений немцев о современной истории;

● демонстрация ценностей и мощи демократии;

● демонстрация США как сильного демократического общества, стремящегося к полной реализации основных свобод человека;

● высокий качественный уровень исполнения.

Такие фильмы были найдены. Однако их показ столкнулся с неожиданными сложностями. Во-первых, привыкшие к нацистской пропаганде зрители подсознательно воспринимали американское кино как аналогичную пропаганду, имевшую столь же слабую связь с реальностью. Во-вторых, далеко не всегда послание фильма интерпретировалось немцами так, как хотелось бы победителям. Немецкие зрители, к примеру, видели на экране признаки расового неравенства в США и делали соответствующие выводы. И уж совершенно неудачной оказалась идея показывать немцам американские военные фильмы, в которых германские офицеры изображались жестокими и коварными убийцами; зрители в знак протеста просто выходили из зала. В 1946 г. газета «Нью-Йорк таймс» (The New York Times) писала: «Тридцать пять американских фильмов, которые были продемонстрированы немцам после окончания войны, за редкими исключениями не оказали заметного воздействия на их политическое и психологическое перевоспитание»[44]. Художественные ленты, ненавязчиво демонстрировавшие немецкому зрителю преимущества западного (в первую очередь американского) образа жизни, имели больший успех, чем документальные. Для усиления пропагандистского эффекта перед художественными фильмами в обязательном порядке показывали еженедельный киножурнал «Мир в кино».

Впрочем, довольно быстро пропагандистская и воспитательная функция кинофильмов отошла на второй план перед более важной задачей: предоставить людям хоть какую-то возможность отвлечься от тягот повседневности. Кино стало для немцев своего рода обезболивающим. Изначально кинотеатры в английской и американской оккупационных зонах планировалось открыть осенью 1945 г., однако фельдмаршал Монтгомери, вопреки уже достигнутым договоренностям, сделал это еще в начале июня. В американской зоне оккупации в феврале 1946 г. действовал 351 кинотеатр, к июлю их количество удвоилось, в 1948 г. перевалило за тысячу. Поскольку иностранные фильмы были в дефиците, пришлось допустить на экран ленты, снятые в Третьем рейхе и лишенные ярко выдержанного идеологического содержания, – так называемые репризы. Они пользовались у зрителей огромным успехом. Лицензии на съемку нового немецкого кино победители начали выдавать только в 1946 г., и этот процесс сопровождался тщательными проверками.

Немцы стремились отвлечься от своих забот, и оккупационные державы шли им навстречу, чтобы не допустить взрывоопасного роста недовольства. Культурная сфера превратилась в своего рода предохранительный клапан. Поэтому, несмотря на первоначальные планы очистить ее от всех, кто сотрудничал с нацистами, недавние кумиры публики были почти сразу вновь допущены на сцену. Артисты, как и ученые, оказались слишком нужными для того, чтобы их наказывать.

Фильмами дело, разумеется, не ограничивалось. К масштабной задаче требовался комплексный подход. В американской зоне генерал Клей поручил разработку плана мероприятий по «перевоспитанию» известному политологу Джеймсу Поллоку. Ученый в сжатые сроки выработал рекомендации: главными точками приложения усилий должны были стать школы, пресса, церкви и общественная жизнь.

В школах победителям с самого начала пришлось столкнуться с большими сложностями. Четыре из пяти педагогов были членами Национал-социалистического союза учителей. Примерно половину всех учебников пришлось сразу же выкинуть: даже математические задачки в Третьем рейхе носили откровенно пропагандистский характер (например, ученикам предлагалось подсчитать, как обогатился еврейский ростовщик за счет честных трудолюбивых арийцев).

Мгновенно восполнить дефицит оказалось некем и нечем; когда осенью 1945 г. школы открылись, в американской зоне оккупации на 87 детей приходился один учитель. Оккупационные власти постарались привлечь к работе вышедших на пенсию педагогов-мужчин, а также женщин, когда-то уволившихся в связи с замужеством. Были организованы и краткосрочные курсы подготовки учителей, однако проблему дефицита кадров не удавалось решить вплоть до 1949 г. В Бремене к осени 1945 г. на работе осталось меньше половины учителей; тем не менее уже в сентябре удалось открыть начальные классы, а к февралю 1946 г. заработали школы всех типов. Средний возраст педагогов составлял 51 год, в том числе учителей-мужчин – 55 лет. В декабре открылся педагогический семинар – годичные курсы подготовки учителей младших классов. Из первой сотни поступивших их успешно окончили 62 человека. Через два месяца стартовала двухгодичная программа подготовки учителей старших классов.

Несмотря на все эти усилия, в итоге оказалось невозможно полностью отказаться от учителей с коричневым прошлым. К примеру, в том же Бремене летом 1946 г. открылись специальные курсы переподготовки педагогов, ранее уволенных по политическим соображениям. К такому же решению рано или поздно пришли и в остальных землях. Легче всего вернуться на работу было учителям, которые вели «неполитические» предметы вроде физики или математики.

Что касается учебников, то на первых порах пришлось в срочном порядке печатать старые издания времен Веймарской республики, и только в 1947 г. началась работа по созданию новой учебной литературы. Серьезной проблемой стал дефицит бумаги в послевоенной Германии; в результате сплошь и рядом по одному учебнику занималось несколько учеников.

Как видим, даже элементарная организация более или менее нормального учебного процесса потребовала массы усилий. О далеко идущих реформах пришлось на время забыть. В американской оккупационной зоне такие реформы были анонсированы осенью 1946 г. Их ключевым элементом должен был стать отказ от традиционной германской системы трех типов средних школ, усиливавшей социальное неравенство, и создание единой школы с бесплатными учебниками и большой ролью родительских комитетов. Однако, столкнувшись с дружным сопротивлением немецких чиновников и педагогов, американцы оказались вынуждены отступить. К примеру, в Баварии министром образования в конце 1946 г. был назначен Алоиз Хундхаммер – консервативный политик, опиравшийся на поддержку католической церкви и не желавший ничего слышать о сколько-нибудь радикальных преобразованиях. Американцы оказались перед непростой дилеммой: проводить школьную реформу, игнорируя волю демократически избранного (по их же собственному желанию) земельного правительства, или с уважением отнестись к этой воле, отказавшись от перемен. В итоге они выбрали второй вариант. Провал школьной реформы интересен в первую очередь тем, что прекрасно показывает: возможности победителей навязать немцам свою волю были отнюдь не безграничными.

Британцы, в отличие от американцев, с самого начала отказались от попыток масштабной реорганизации немецких школ в своей зоне оккупации, решив менять не форму, а содержание. Ключевыми инструментами должны были стать новые учебники и интеллектуальные контакты. Во французской зоне основной акцент также сделали на изменение содержания учебных занятий – к примеру, учебник по истории был написан французскими учеными и затем переведен на немецкий язык.

История с неудавшейся школьной реформой тем более показательна, что с самого начала в рамках «перевоспитания» особое внимание уделялось работе с молодежью – считалось, что именно она наиболее заражена нацизмом в германском обществе. Действительно, с точки зрения обыденной логики поколение, с самого детства подвергавшееся всеобъемлющей идеологической обработке и поголовно состоявшее в молодежных организациях вроде гитлерюгенда, должно было вырасти убежденными нацистами. На это надеялись вожди Третьего рейха, этого опасались демократически настроенные немцы и победители. В банке с рассолом огурец обязательно станет соленым – так рассуждали многие. В 1945 г. американский военный психолог писал в своем докладе: «Немцы в возрасте около двадцати представляют собой реальную проблему. Эта возрастная группа – истинные нацисты. Некоторые из них производят впечатление безнадежных»[45]. Более того, после войны многие немцы – к примеру, писатель Эрнст Юнгер, знаменитый своими книгами о Первой мировой войне и консервативными взглядами, – пытались прямо или косвенно возложить ответственность за преступления национал-социализма именно на молодежь.

Забегая немного вперед, нужно сказать, что ни надежды одних, ни опасения других не подтвердились: как показали опросы начала 1950-х, наибольшие симпатии к Третьему рейху и нелюбовь к демократии питали люди среднего возраста, время взросления которых пришлось на годы Веймарской республики. Многолетняя идеологическая обработка молодежи нацистами не достигла своих долгосрочных целей – по крайней мере, совершенно не помешала восприятию других идей, когда их время пришло.

Как бы то ни было, западные державы разработали и реализовали обширную программу работы с немецкой молодежью. Осенью 1945 г. в американской оккупационной зоне были созданы молодежные комитеты, призванные организовать досуг школьников. Одновременно начала действовать американская программа «Занятия германской молодежи» (German Youth Activities), в которой за время оккупации приняли участие около 600 000 молодых немцев. Между немецкими и американскими молодежными структурами сразу же возникла конкуренция, однако с точки зрения оккупационных властей это было куда лучше, чем централизованная унитарная система.

Американцы сделали ставку на спорт, быстро обеспечив свои структуры необходимым инвентарем, что дало им большое преимущество. При этом особо поощрялось распространение бейсбола. Этот вид спорта считался «политически правильным» – ненасильственным и одновременно прививающим игрокам демократические ценности, – поэтому для его популяризации прилагались большие усилия. Считалось, что бейсбол сам по себе стимулирует выработку у игроков нового, свободного мировоззрения. На практике это начинание завершилось полным провалом: бейсбол так и не стал хоть сколько-нибудь популярным в Западной Германии, вчистую проиграв футболу.

В программе «Занятия германской молодежи» работало 250 американских офицеров и 600 солдат; военнослужащие должны были играть по отношению к немецким детям и подросткам, многие из которых были сиротами, роль эрзац-отцов и тем самым формировать позитивный имидж США. Солдаты и офицеры организовывали детские праздники. К примеру, в июле 1946 г. в Кобурге детей катали по городу на машинах, устраивали игры на свежем воздухе, раздавали шоколад и конфеты; в празднике приняли участие больше тысячи мальчиков и девочек. На Рождество 1946 г. многие тысячи американских солдат сыграли роль Санта-Клаусов для немецких детей.

В 1947 г. открылись программы молодежного обмена между Германией и США; к середине 1950-х в Америке побывали 12 000 западногерманских школьников. Также в начале 1950-х в США стали активно приглашать школьных учителей. В британской зоне работа с молодежью тоже велась, однако далеко не так эффективно, поскольку ресурсов на нее почти не выделяли – у англичан хватало других забот.

В фокусе внимания победителей оказались и высшие учебные заведения. Это далеко не случайно: немецкий профессорский корпус заслуженно считался оплотом консерватизма, а студенческая среда в годы Веймарской республики оказалась крайне восприимчивой к праворадикальным и националистическим идеям. В 1920-е гг. в сфере общественных наук правили бал профессора кайзеровской закалки, в то время как люди левых и даже просто демократических взглядов почти не имели шансов получить преподавательскую должность. В результате значительная часть германской интеллектуальной элиты начала 1930-х гг. ненавидела демократию и с энтузиазмом поддержала Гитлера. Американские оккупационные власти не хотели повторения этой истории и постарались сделать так, чтобы гуманитарная сфера, в особенности молодая немецкая политическая наука, развивалась по их стандартам и способствовала демократизации общества.

Сказать это, опять же, оказалось проще, чем сделать. Летом 1945 г. из университетов было уволено до половины профессоров, однако значительная часть оставшихся активно сопротивлялась денацификации, а многие из уволенных смогли пару лет спустя вернуться в аудитории. Радикально обновить кадры не получилось: быстро подготовить университетского преподавателя невозможно, а эмигранты, которых активно приглашали в немецкие университеты, в большинстве своем не горели желанием возвращаться. Тем не менее медленные изменения происходили и в этой сфере. Самым значимым событием стало основание в 1948 г. при непосредственном участии американской оккупационной администрации Свободного университета Берлина. Одновременно стартовали программы для немецких студентов и молодых ученых, которые могли стажироваться в американских исследовательских институтах (речь шла не только о гуманитариях, но в первую очередь о них).

Важной частью «перевоспитания» и одновременно денацификации была политика в области прессы. Весной 1945 г. все средства массовой информации Третьего рейха прекратили свое существование. Чтобы информировать и просвещать население, победители первым делом создали несколько напрямую подконтрольных им газет. В январе 1945 г. оккупационные власти начали выпуск «Аахенских новостей» (Aachener Nachrichten) – первой (и единственной до конца войны) немецкоязычной газеты на занятых территориях. Ее главным редактором стал немецкий журналист Отто Пеш; газета выходила еженедельно по средам.

Когда последние залпы отгремели, началась систематическая работа по созданию сети новых ежедневных газет. В британской зоне ключевым изданием стала газета «Мир» (Die Welt), которую в 1953 г. продали западногерманскому концерну «Шпрингер». Во французской – «Новости Франции» (Nouvelles de France). С наибольшим размахом действовали американцы, создав до конца осени 1945 г. почти два десятка газет. Этой работой занимался Ганс Хабе – весьма примечательная и неординарная личность. Родом из Будапешта, в 1920-е гг. он сделал блестящую карьеру в венской журналистике и к началу 1930-х стал главным редактором крупной газеты – одним из самых молодых во всей Европе. Когда несколько лет спустя Австрия окончательно свернула на авторитарные рельсы, Хабе перебрался в Прагу. После захвата нацистами Чехии он уехал во Францию, в 1940 г. сражался с гитлеровцами в рядах французской армии, попал в лагерь военнопленных, бежал, сумел добраться до США. Хабе писал романы, которые пользовались большим успехом, в 1942 г. вступил в ряды американской армии и занимался ведением психологических операций. В последние месяцы войны руководил «Радио Люксембург», вещавшим на немецком языке.

Именно Хабе пришла в голову идея создать газету, которая могла бы не просто информировать население оккупационной зоны, а задать стандарт качественной журналистики. Первый номер «Новой газеты» (Die Neue Zeitung) увидел свет в Мюнхене 17 октября 1945 г. В ее редакцию оккупационные власти постарались привлечь самых известных и талантливых немецких писателей и журналистов: для «Новой газеты» более или менее регулярно писали Эрих Кестнер, Теодор Адорно, Бертольд Брехт, Генрих Бёлль, Герман Гессе, Генрих и Томас Манны, Карл Ясперс, Мартин Нимёллер… Поначалу газета выходила два раза в неделю тиражом 0,5 млн экземпляров, но вскоре стала ежедневной, а тираж увеличился в пять раз; он мог бы легко вырасти еще вдвое, если бы не дефицит бумаги. Ежедневно в редакцию приходило в среднем 600 читательских писем.

С лета 1945 г. началась выдача лицензий немецким редакциям. В американской зоне первенцем стало «Франкфуртское обозрение» (Frankfurter Rundschau), вышедшее 31 июля. Всем «старым» издателям, публиковавшим периодику в годы Третьего рейха, было запрещено продолжать свою деятельность. Лицензии выдавались только «новичкам», и работали они под контролем специальных офицеров по делам прессы. При выдаче лицензий особое внимание обращали на состав заявителей: редакция должна была продемонстрировать максимальную независимость от тех или иных организованных групп интересов. Так, «Франкфуртское обозрение» издавала команда, в которую поначалу входили представители нескольких политических партий (от коммунистов до католиков). К сентябрю 1945 г. в американской зоне издавалось восемь газет, в марте 1946 г. – 31, к лету 1949-го – 61 газета. 6 октября 1945 г. в Мюнхене вышел первый номер «Южногерманской газеты» (Süddeutsche Zeitung). Оккупационные власти контролировали содержание газет и журналов и могли отозвать лицензию, что не раз случалось. С 1946 г. они взяли курс на вытеснение из прессы издателей-коммунистов, изначально занимавших довольно сильные позиции.

Поиск подходящих редакторов и издателей поначалу был сопряжен с не меньшими трудностями, чем подбор административного персонала или учителей. Эрнст Лангендорф – немецкий эмигрант, служивший в американской армии, – позднее вспоминал: «Круг лиц, из которых можно было выбирать, оказался исключительно узким, и нам приходилось подолгу их искать. Офицеры по делам прессы постоянно разъезжали на джипах по всей Баварии, чтобы напасть на след подходящих людей»[46].

В других оккупационных зонах происходили похожие процессы – с той разницей, что британцы отдавали предпочтение партийной прессе. Любопытная и во многом симптоматичная история связана с рождением знаменитого журнала «Шпигель» (Der Spiegel). Осенью 1946 г. британские офицеры по делам прессы нашли в Ганновере 23-летнего журналиста Рудольфа Аугштайна и предложили ему создать общественно-политический еженедельник по образцу знаменитого журнала «Тайм» (Time). 16 ноября первый номер издания «Эта неделя» (Diese Woche) появился на свет; значительную часть выпуска занимала резкая критика британской оккупационной администрации, не справляющейся со снабжением подконтрольного населения. Аугштайна, естественно, вызвали на ковер и заявили, что отныне его журнал будет выпускаться только после предварительной цензуры. Молодой журналист изумленно заявил: он думал, что господам из Лондона нужна действительно свободная пресса, как они заявляют на каждом углу. Крыть англичанам было нечем, в итоге стороны пошли на компромисс: Аугштайн сохранял лицензию, но был обязан переименовать издание. Так появился «Шпигель». Время показало, что британцы сделали правильный выбор: ни одно средство массовой информации не способствовало демократизации Западной Германии больше, чем журнал Аугштайна. Сам издатель объяснял этот успех так: «У нас железный принцип – не склоняться ни перед каким авторитетом, даже дружественным»[47].

Наиболее жесткую политику в отношении прессы проводили во французской зоне: здесь довольно долго существовала полноценная цензура, материалы до публикации просматривались представителями оккупационных властей. Всего в западных оккупационных зонах к моменту основания ФРГ выпускалось около полутора сотен ежедневных газет – примерно по 60 в американской и британской зонах и вдвое меньше во французской. В 1949 г. лицензирование было отменено. «Старым» издателям в начале 1950-х удалось вернуться в бизнес и даже в некоторой степени восстановить утраченные позиции, однако «новички» к тому времени уже закрепились на рынке.

Союзническое радиовещание начало работать с мая 1945 г. В 1948 г. начался процесс передачи прессы и радио в сферу ответственности немецких властей, что потребовало непростых переговоров с правительствами земель. В конечном счете были согласованы условия, которые устроили обе стороны. К примеру, американцам удалось настоять на том, что ключевая радиовещательная корпорация будет создана по принципу децентрализации и не окажется под прямым государственным контролем – что соблюдается по сей день. В целом политику оккупационных держав в сфере создания новой независимой прессы можно оценить как успешную: по данным опросов, большинство западных немцев доверяли новым средствам массовой информации.

Еще одним важным инструментом стал культурный обмен – в особенности после того, как в июле 1947 г. на смену директиве JCS 1067 пришла JCS 1779, провозгласившая серьезное изменение оккупационной политики. На смену понятию «перевоспитание» (re-education) пришло понятие «переориентация» (re-orientation). Помимо экономических вопросов, о которых еще пойдет речь ниже, директива подробно рассматривала тему культурной политики. Особый акцент был сделан на развитии международных культурных связей – немцев следовало как можно скорее вывести из культурной изоляции, устроенной нацистскими вожаками. Для этого нужно было формировать образ немецкой культуры как части общеевропейского культурного пространства. Согласно директиве, ни в коем случае не следовало силой навязывать немцам чуждые им вещи; предлагалось поощрять развитие имевшихся у них здоровых культурных традиций, подавленных Третьим рейхом. К этому моменту победители уже избавились от представлений о том, что Гитлера привели к власти лично Гёте, Шиллер и братья Гримм.

А работа в заявленном направлении уже кипела. В германских городах создавались «Американские дома» (в начале 1950-х гг. их насчитывалось 22) – культурные центры с библиотеками и кинозалами. Здесь проходили выставки, лекции, работали дискуссионные кружки. Организации дискуссий оккупационные власти придавали большое значение: в немецких городах регулярно проводились так называемые встречи в ратушах, где с участием горожан обсуждались острые общественные проблемы. Это позволяло научиться слышать друг друга и стремиться к компромиссам. Проводились и всевозможные другие мероприятия, призванные привить наиболее активной части немецкого общества демократическую культуру.

Вполне очевидно, что такие меры не могли – да и не ставили целью – охватить большое число людей. К примеру, в «Американские дома» ходило не более 10 процентов жителей крупных городов. Посетивший послевоенную Германию журналист Милтон Майер и вовсе считал, что подобного рода заведения привлекают только тех, кто и так симпатизирует американцам. Однако здесь важно отметить, что посетители не были среднестатистическими западными немцами: как правило, речь шла о молодых представителях среднего класса, хорошо образованных профессионалах, тех, кого сегодня принято называть лидерами мнений.

В британской оккупационной зоне существовали аналогичные учреждения – культурные центры «Мост». В 1947 г. их число уже приблизилось к полусотне, количество посетителей достигало 1000 человек в день. Само собой, что далеко не все шли туда с культурными запросами – многим было важно просто согреться и выпить чашку кофе. Но это в конечном счете тоже работало.

Пока что мы говорили о программах, инициированных сверху. Однако огромную роль в изменении настроений немецкого общества сыграл фактор, которому оккупационное начальство поначалу не только не придавало большого значения, но даже пыталось исключить. Речь идет о личных контактах между солдатами и офицерами оккупационных войск с одной стороны и местным населением с другой – контактах, которые современный немецкий историк Конрад Ярауш назвал «ключом к объяснению, почему многие послевоенные немцы сделали выбор в пользу Запада»[48].

Как уже говорилось, весной 1945 г. солдаты всех трех западных армий получили от командования строгий запрет на любые неформальные отношения с вражеским населением. Этот запрет был продиктован в первую очередь недоверием к немцам; предполагалось, что они могут использовать «братания» для того, чтобы усыпить бдительность доверчивых солдат и собирать разведывательную информацию, заниматься саботажем, а то и пытаться заразить победителей идеями нацизма.

Американские солдаты еще в сентябре 1944 г. получили приказ, предписывавший им воздерживаться даже от рукопожатий с немцами и совместного посещения богослужений. Военнослужащим рекомендовали особо опасаться германской молодежи в возрасте от 14 до 28 лет, якобы фанатичной и пропитанной нацистским духом. В общение разрешалось вступать только в том случае, если это было необходимо для демонстрации преимуществ демократии. Аналогичные инструкции получили британские военнослужащие. Памятка, подготовленная для французских солдат, настолько красноречива, что имеет смысл привести большой отрывок:

Французский солдат! Опасайся немца, называющего себя твоим другом, немца, улыбающегося тебе. Они могут готовить твою гибель. В любом случае они думают об отмщении. Всегда помни, что ты на вражеской территории! Ты выиграл войну, теперь ты должен выиграть мир. От твоего нынешнего поведения зависит судьба твоих детей. Любой немец любого пола и возраста – враг, для которого цель оправдывает средства. Ребенок, женщина, старик, которые пытаются вызвать твою жалость, – нацистские агенты. Антифашисты в тюрьмах – замаскированные партийные кадры, сидящие в засаде. Немцы готовили реванш многие месяцы. Опасайся почвы, на которую ты ступаешь, воды, которую ты пьешь, женщины, которая тебе улыбается, прохожего, называющего себя другом; он нацистский агент. Именно поэтому тебе запрещен любой контакт с немцами, поэтому введены меры безопасности. Не позволяй заманить себя в их дома. Все германские учреждения – зона опасности, не ходи туда, от этого зависит твоя жизнь. Никогда не ходи один и безоружный[49].

В этом же документе солдат призывали впечатлять врага прекрасной дисциплиной и выдержкой, не вершить самосуд и не чинить насилие.

За нарушение запрета на «братание» полагались наказания. В американской армии, как правило, нарушителю назначался штраф размером 65 долларов (поэтому пригласить немецкую девушку на свидание называлось «вопросом на 65 баксов», а глаголом «брататься» – to frat – обозначалась сексуальная связь с немкой).

Уже летом 1945 г. стало ясно, что опасения оказались напрасны, а запрет на «братания», во-первых, не соблюдается, во-вторых, только мешает достижению поставленных целей. От ограничений начали поэтапно отказываться. Сначала американцы разрешили солдатам играть с детьми и взаимодействовать с немцами в общественных местах; командование поняло, что дружелюбный пехотинец, улыбающийся немецким детям и раздающий им шоколад, – лучшая реклама демократии. В октябре «братания» были разрешены окончательно. Дольше всего – до декабря 1946 г. – продержался запрет на браки американских военнослужащих с немками. Англичане отменили аналогичный запрет на полгода раньше.

Со временем американские власти стали даже поощрять общение между военнослужащими и местным населением, формируя позитивный образ своей армии и не допуская конфликтов. Для местных жителей на военных базах устраивали дни открытых дверей, создавали молодежные клубы, где юноши играли друг с другом в спортивные игры и совместно смотрели фильмы. В 1946 г. в Киссингене открылся первый германо-американский клуб, где представители двух народов могли неформально пообщаться друг с другом. Американские солдаты – прекрасно обеспеченные, веселые и беззаботные – становились ходячей рекламой американского образа жизни.

Вокруг военных баз вскоре сложилась целая «экосистема» – от немецкого обслуживающего и вспомогательного персонала до спекулянтов, выменивавших сигареты на сувениры нацистской эпохи, и девушек, готовых за ценные подарки составить компанию американскому солдату. «Субботний вечер, солдаты гуляют со своими фройляйн. Все парки заполнены этими парочками, они группами сидят на траве», – писала в своем репортаже из немецкого города корреспондент «Нью-Йорк таймс»[50].

Поведение таких девушек не осталось незамеченным и вызывало в немецком обществе широкий спектр эмоций – от зависти до осуждения. Бывали случаи, когда соотечественники даже нападали на них и отрезали волосы. У американцев за немками, искавшими их любви, вскоре закрепилось прозвище Вероника Спасибо (Veronika Dankeschön, образовано от англоязычной аббревиатуры VD – venereal disease, венерическая болезнь; военная администрация вела в то время активную информационную кампанию, предупреждая солдат об опасности венерических заболеваний, широко распространившихся в оккупационной зоне). Важно подчеркнуть, что речь шла не только о более или менее открытой проституции: за 1946–1949 гг. около 20 000 немецких девушек покинули Германию в качестве жен американских военнослужащих. В большинстве случаев, однако, в связь вступали по расчету: стать подругой американского солдата значило наконец поесть досыта. По неофициальным данным, количество детей, родившихся у немок от американских отцов, приближалось к 100 000; увы, отношение к таким детям и их матерям в западногерманском обществе часто оказывалось негативным, а участие отцов в судьбе своих отпрысков было сугубо добровольным.

Однако девушками дело не ограничивалось. Союзные – в первую очередь американские – базы стали для многих западных немцев желанным местом работы. Армия США быстро превратилась в одного из крупнейших работодателей: уже в 1945 г. она создала 168 000 рабочих мест, к 1951 г. это число выросло до четверти миллиона. Победители нуждались в обслуживающем персонале и готовы были платить весьма щедро по тогдашним немецким меркам. Более того, счастливчики, устроившиеся на американскую военную базу, получали доступ к желанным и дефицитным товарам, становясь посредниками между солдатами и черным рынком. Они бойко торговали сувенирами – часами, фотокамерами, элементами военной символики, – выменивая на них сигареты, ставшие у немецкого населения универсальной валютой. Так сколачивались целые состояния. Общение носило в основном позитивный характер, конфликты были скорее исключением.

Согласно данным опросов, в 1947 г. около четверти западных немцев были лично знакомы с американцами. И в первую очередь речь шла не о голодных девушках, а о представителях средних и высших слоев населения. Именно они чаще всего контактировали с оккупационными властями в профессиональной сфере и, более того, были заинтересованы в межкультурной коммуникации и имели возможность ее поддерживать. По мере того как взаимное недоверие рассеивалось, неформальное общение становилось все более распространенным. Завязывались деловые и дружеские контакты.

Отношение к американцам у западных немцев на первых порах было очень разным. По данным неоднократно проводившихся в 1946–1947 гг. опросов, примерно половине респондентов американские солдаты нравились, а другой половине – нет. Перелом произошел в ходе Берлинского кризиса 1948–1949 гг. – организованный США воздушный мост для снабжения Западного Берлина имел не только политическое, но и пропагандистское значение. Благодаря этому эпизоду окончательно сложился образ американского солдата как защитника и покровителя западных немцев.

Несколько хуже обстояли дела в британской зоне. Здесь тоже действовала система запретов на контакты с мирным населением, а оккупационная администрация не брезговала практиками повседневной сегрегации (отдельные кресла для англичан в парикмахерских, места в кинотеатрах и тому подобное). Учитывая также разительный контраст уровня потребления, многие немцы ощущали, что британцы искренне относятся к ним как к людям второго сорта. У французов запреты на контакты с местным населением почти не соблюдались изначально.

Одновременно полным ходом шел процесс проникновения в немецкую среду американской культуры. Нельзя сказать, что он начался только после войны. Джаз, к примеру, пользовался популярностью еще в Веймарской республике. Несмотря на все усилия нацистов, они не смогли полностью искоренить «чуждую немецким ценностям» музыку: даже во время Второй мировой войны продолжали существовать полуподпольные клубы любителей свинга. Поэтому почва для культурного вторжения была уже подготовлена, речь шла о возобновлении замершей традиции.

Во второй половине 1940-х гг. американский стиль все сильнее входил в моду: джинсы, музыка, новый дизайн повседневных вещей, на фоне которого предметы старой эпохи казались архаичными. «Наша жизнь медленно, но неуклонно окрашивалась в американские цвета», – вспоминал один из тогдашних подростков[51]. Мода на все заокеанское не слишком нравилась консервативным немцам старшего поколения; но, как и во многих других подобных ситуациях, они могли только жаловаться и сотрясать воздух требованиями «оградить нашу молодежь». Сама молодежь свой выбор уже сделала.

Все это, однако, имело скорее долгосрочные последствия. В краткосрочной перспективе «перевоспитание» оказалось поначалу не слишком успешным, несмотря на все усилия. И речь не только об очевидных неудачах вроде провала школьной реформы в американской зоне и равнодушия немцев к «политически правильному» бейсболу. Конечно, сами по себе эти неудачи весьма показательны, поскольку демонстрируют несостоятельность мифа о победителях, якобы насильно изменивших мировоззрение немцев, которые не могли оказать какое-либо сопротивление. Навязать даже беспомощному обществу то, что оно категорически не хотело принимать, оказалось на поверку невозможным. Немцы не были ни маленькими детьми, ни чистым листом, на котором можно писать что угодно.

Речь в данном случае идет о том, что большинство западных немцев в первые послевоенные годы волновали куда более насущные вопросы, чем сравнительные преимущества политических систем и особенности американской культуры. «Перевоспитание» могло увенчаться успехом только в том случае, если бы были обеспечены базовые потребности людей. А с этим возникли большие проблемы. Осенью 1946 г. западные оккупационные зоны посетили два известных журналиста: швед Стиг Дагерман и британец Виктор Голланч. Их репортажи привлекли большое внимание и были несколько месяцев спустя опубликованы в книжном формате. Дагерман и Голланч независимо друг от друга пришли к одному и тому же выводу: если стоит задача «перевоспитать» немцев, то нужно кардинально менять проводимую политику – делать ставку не на наказание, а на поощрение. «От людей, оказавшихся этой немецкой осенью в нужде и нищете, требовали, чтобы они учились на собственном несчастье, – писал Дагерман. – Никто не думал о том, что голод – плохой учитель»[52]. «Хорошее, а не плохое обращение делает людей хорошими», – подчеркивал Голланч, обращавшийся с открытыми письмами к британским политикам[53]. Оба они фактически подтверждали знаменитую максиму, сформулированную гениальным Бертольдом Брехтом: «Сначала появляется жратва, потом мораль».