Форма анкет была разработана американцами еще в 1944 г., и к моменту, когда первые американские солдаты вступили на германскую территорию, на складах уже лежали сотни тысяч экземпляров. Изначально в анкете было около 70 вопросов. Американцы оптимистично полагали, что анкетирование займет максимум полгода, а для проверки данных и вынесения решений будет достаточно одной команды (в составе офицера и восьми человек вспомогательного персонала) на каждые 200 000 немецких граждан.
К моменту окончания войны в Европе у западных победителей уже имелся опыт кампании «дефашизации» в Италии, как нельзя лучше подтверждавший известную пословицу о первом блине, который всегда выходит комом. Процесс анкетирования был отлажен из рук вон плохо, четкие критерии, по которым человека можно было отнести к «активным фашистам», не сформулированы, и в итоге все превратилось в фарс, над которым охотно смеялись веселые итальянцы. Эти ошибки были учтены, что, однако, не предотвратило появление новых.
Весной 1945 г. анкета была доработана. В итоге она включала 131 вопрос, большинство из которых касалось членства в различных национал-социалистических организациях. Анкетируемому предлагалось также сообщить о своей деятельности в годы Третьего рейха, политических и религиозных взглядах. Вопросы в основном подразумевали предельно короткий ответ по существу, лишь местами была оставлена пара строчек для комментария. Однако в конце анкеты упоминалось, что заполняющий ее может приложить необходимые пояснения и документы в сколь угодно большом объеме – право, которым многие немцы впоследствии воспользовались.
С самого начала в стане победителей анкету активно критиковали: одни за неверно выбранные критерии, другие за сложность. У немцев этот длинный документ получил прозвище «ленточный червь». Никогда – даже при Гитлере – не терявшие чувства юмора немецкие остряки шутили, что к анкете нужно по логике добавить 132-й вопрос: «Играли ли вы когда-нибудь со своим ребенком в солдатики? Если да, то какого полка?»
Однако многим было не до шуток. Заполнение анкет начиналось сразу же после вступления войск победителей в населенный пункт. На первых порах это касалось только тех, кто занимал сколько-нибудь значимые должности или претендовал на них. Анкеты обрабатывались в специальных органах, получивших название «службы общественной безопасности». Они выносили решение, являлся ли человек реальным или только формальным нацистом или же вовсе не был запятнан соучастием; в зависимости от этого он получал право работать на определенных должностях или подвергался наказанию. К концу 1945 г. в распоряжении американцев оказалось 1,65 млн анкет, из них удалось обработать 800 000.
С самого начала весьма остро стоял вопрос проверки данных, которые немцы приводили в анкетах. За сообщение ложных сведений о себе грозила серьезная кара – от двух до пяти лет тюремного заключения. Такие санкции, действительно, применялись, и это само по себе служило серьезным сдерживающим фактором для желающих покривить душой.
В немалой степени победителям здесь помог счастливый случай. В середине апреля 1945 г. на бумажную фабрику Йозефа Вирта в Мюнхене явились нацистские чиновники. Они потребовали в срочном порядке выполнить заказ на переработку огромной массы документов; в течение следующих недель было доставлено 20 железнодорожных составов бумаги. Управляющий фабрикой Ганс Хубер обнаружил, что речь идет ни много ни мало о главной картотеке НСДАП, где хранились персональные данные всех членов партии. Он приказал тайно складировать привезенные документы, а вместо них перерабатывать скопившуюся макулатуру. После окончания войны Хубер обратился к американским оккупационным властям, которые даже не сразу поняли, какое сокровище им досталось. Однако в октябре 1945 г. 65 тонн документов были перевезены в бывшую имперскую столицу, составив ядро собрания Берлинского центра документации, размещенного в подземном бункере.
До этого момента победителям приходилось полагаться в основном на добровольных информаторов. Как уже говорилось, недостатка в них не было, и мотивы их варьировались от стремления поквитаться с нацистскими бонзами до желания устранить делового конкурента или насолить бывшему мужу. Представители оккупационных держав прекрасно понимали, что далеко не каждый информатор сообщает им правду, однако обойтись без них не могли. В самой анкете прямо предписывалось сообщать о близких родственниках, занимавших значимые партийные должности. В немецком обществе это порой вызывало нежелательные ассоциации: американцы наказывают тех, кто доносил при нацистах, но сами-де поощряют доносы!
Еще одним источником сведений была вскрытая переписка. Победители официально занимались перлюстрацией почты. Разумеется, проверять всю корреспонденцию у них не было возможности – в 1946 г. немцы, проживавшие в трех западных зонах, отправили в общей сложности 3 млрд писем, – однако значительный процент переписки все же читался. К примеру, в марте 1947 г. в британской зоне проверялось около миллиона писем в неделю.
Хотя организовать действительно массовую проверку сведений было затруднительно – по техническим причинам над заполнявшими анкету дамокловым мечом висел риск быть уличенными во лжи со всеми вытекающими последствиями. Проверка заполненных студентами одного из германских университетов 800 анкет показала, что более четверти из них содержали ложную информацию. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что в подавляющем большинстве случаев речь шла о мелких и, скорее всего, ненамеренных ошибках – к примеру, неверно указан год призыва в ряды вермахта. В конечном счете за ложные показания были осуждены всего три студента.
К концу 1945 г. стало ясно, что процесс денацификации затягивается. Между тем планы американцев были весьма амбициозными: провести в своей оккупационной зоне анкетирование всех взрослых немцев! Из трех западных держав именно США взялись за денацификацию с наибольшим размахом и до определенного момента наиболее последовательно проводили ее в жизнь. Свою роль сыграло то, что генерал Люциус Клей, в 1945–1947 гг. заместитель главы, а в 1947–1949 гг. глава военной администрации американской зоны, принадлежал к числу убежденных сторонников кардинальной «чистки» немецкого общества.
Для тотального анкетирования американцы разработали сокращенный вариант анкеты (Meldebogen), включавший лишь 26 вопросов. При этом «ленточный червь» (Fragebogen) продолжал использоваться для тех, кого считали необходимым подвергнуть углубленной проверке. В общей сложности в американской оккупационной зоне за 1945–1948 гг. было заполнено 2,5 млн Fragebogen и 13,5 млн Meldebogen.
Справиться с таким потоком бумаг американская военная администрация, уже имевшая печальный опыт, не рассчитывала, поэтому одновременно в начале 1946 г. стартовала передача процесса проверки анкет немецким органам. 5 марта 1946 г. правительства земель в американской зоне приняли Закон об освобождении от национал-социализма и милитаризма, определявший основные параметры новой процедуры.
Весной 1946 г. на территории зоны было создано 545 судебных палат (Spruchkammern), в каждой из которых имелись председатель, обвинитель и заседатели. Юридического образования им не требовалось, только незапятнанная репутация. Председатели палат перед началом работы проходили краткосрочные подготовительные курсы. Найти желающих, однако, порой было непросто – в том числе и потому, что многие кандидаты отказывались, не желая выступать в роли судей по отношению к собственным соседям и коллегам. Однако в итоге все органы были созданы; в общей сложности в системе работало более 22 000 человек. Дела тех, кто находился в лагерях для интернированных, рассматривали отдельные лагерные судебные палаты.
Заполнение анкет было увязано с получением продовольственных карточек, поэтому желающих уклониться оказалось немного. При первичной оценке палата принимала решение, подлежит ли анкета рассмотрению по существу. Если речь шла о людях, которые явно не были причастны к преступлениям, например о простых домохозяйках или глубоких стариках, в большинстве случаев ответ оказывался отрицательным. Оставшиеся анкеты подлежали углубленной проверке, которую и называли процедурой денацификации; до вынесения решения человеку запрещалось занимать какие-либо должности, кроме самых простых и низкооплачиваемых (например, работа на разборе руин). В результате рассмотрения по существу палата выносила решение о принадлежности человека к одной из пяти категорий: главные преступники (I), виновные (II), незначительно виновные (III), попутчики (IV) и невиновные (V). Директива Союзного контрольного совета № 38 в октябре 1946 г. распространила эту систему на все оккупационные зоны. В зависимости от категории назначалось наказание: от нескольких лет пребывания в трудовом лагере до небольшого денежного штрафа. Распространена была частичная или полная конфискация имущества, которое затем планировалось использовать для выплаты компенсаций пострадавшим от нацизма. Кроме того, принадлежность к категориям I–III была сопряжена с существенными ограничениями – например, почти полным запретом на занятие руководящих должностей и лишением активного и пассивного избирательного права.
В подавляющем большинстве случаев решение принималось на основании документов, однако палата имела право вызвать анкетируемого на заседание, устроить ему допрос, выслушать свидетелей обвинения и защиты. Такое происходило примерно в одном из десяти случаев. Личное присутствие обвиняемого становилось обязательным, если обвинитель требовал его включения в категории главных преступников или виновных.
Облегчить участь человека, которому грозило попадание в одну из «проблемных» категорий, могли сведения о его оппозиционной деятельности или хотя бы критическом отношении к режиму. Источниками подобного рода данных выступали очевидцы, и к анкете разрешалось прилагать сопроводительные документы – свидетельства жертв режима или людей, признанных незапятнанными. Исследования показывают, что немцы широко пользовались такой возможностью: к примеру, баварцы представили 2,5 млн свидетельств (разумеется, к одной анкете могло быть приложено несколько таких документов). Решение, вынесенное судебной палатой, разрешалось обжаловать в апелляционной палате, которая, как правило, существенно смягчала приговоры. Располагавшие средствами могли также прибегнуть к услугам адвокатов, что обычно положительно сказывалось на исходе рассмотрения их дел.
По общему молчаливому согласию палаты в первую очередь занялись теми, кто с высокой степенью вероятности не был замешан в действительно серьезных преступлениях. «Крупную рыбу» отложили на более поздний срок. Причины такого решения были абсолютно рациональными. Во-первых, кадровый голод требовал поскорее дать возможность квалифицированным специалистам вернуться на рабочие места. Во-вторых, казалось вполне справедливым, если невиновные и попутчики пройдут процедуру сравнительно быстро, а преступники будут вынуждены ждать решения гораздо дольше. На тот момент никто еще не предполагал, что это решение на практике породит несправедливость совершенно другого рода.
Работа палат, естественно, вызывала живой интерес у немцев – в особенности тех, кому процедура денацификации еще предстояла. Новости и слухи передавались из уст в уста, многие искали возможность неофициально узнать о своих перспективах. С безусловным одобрением встречались, как правило, суровые приговоры нацистским доносчикам – наиболее ненавистная для общества категория преступников из числа «маленьких людей». Не меньшую радость вызывало осуждение многих партийных функционеров, откровенно обогащавшихся за счет своего положения в Третьем рейхе.
В то же время деятельность судебных палат с самого начала активно критиковалась, причем с совершенно разных сторон. Поводов, действительно, хватало: работа палат была далека от идеальной. Учитывая массовый характер анкетирования, рассмотрение документов занимало подчас немалый срок – до одного года. Поскольку многие не могли устроиться на работу по специальности без решения судебной палаты, ожидание оказывалось мучительным. Люди были готовы дать взятку просто ради того, чтобы ускорить рассмотрение своего дела. «Тысячелетний рейх оказался правдой, – грустно шутили остряки, – это 12 лет нацизма и 988 лет денацификации»[31].
Члены судебных палат, особенно в сельской глубинке, зачастую не слишком успешно справлялись с поставленной задачей. Им не хватало необходимой квалификации, и нередко они перестраховывались, вынося слишком мягкие решения. Свою роль играли соображения вроде «нам ведь дальше с ними жить»: члены палаты понимали, что судят своих соседей, потенциальных работодателей, возможных будущих начальников. Ситуация «рука руку моет» возникала, к примеру, в университетских городах, где «незапятнанные» профессора и доценты судили своих же коллег и при этом проявляли далеко идущую корпоративную солидарность.
Тем, кто подходил к делу закатав рукава, нередко приходилось сталкиваться с угрозами и насилием со стороны сограждан, заподозривших их в излишнем рвении. Случались поджоги служебных помещений и покушения. Бывали случаи, когда членов судебных палат закидывали камнями, убивали их домашний скот, взрывали автомобили. Особо усердные участники денацификации потом еще долгое время подвергались социальному остракизму и испытывали трудности с поиском работы. В Бремене один из наиболее авторитетных местных политиков, Генрих Хольман, занимавший должность главного прокурора, попал под огонь критики после того, как публично заявил о неадекватной работе судебных комиссий и неоправданно мягких приговорах. Свободная демократическая партия (СвДП) исключила его из своих рядов; бременские юристы подписали коллективную резолюцию с требованием принять против прокурора дисциплинарные меры. В конце января 1948 г. Хольман был вынужден уйти в отставку, хотя последовавшее разбирательство показало, что он действовал безупречно.
Поскольку стандарты были довольно расплывчатыми, в двух соседних судебных комиссиях в одинаковых случаях нередко выносились совершенно разные решения. Это, естественно, порождало в западногерманском обществе ощущение хаоса и несправедливости. Как часто бывает, люди со средствами и связями сплошь и рядом получали более мягкие приговоры за счет возможности нанять адвокатов и организовать сбор оправдательных документов. В Бремене, к примеру, пожилая малоимущая вдова была приговорена к семи годам лагерей за донос, написанный на земляка; а зажиточный врач с погонами СС, донесший на еврея, отделался штрафом в 4000 марок. Подобное случалось, когда человек мог опереться на защиту крупной компании или профессиональной корпорации. Так, энергичное и успешное сопротивление денацификации оказывала администрация железных дорог; она громогласно заявляла, что осуждение слишком большого числа служащих приведет к параличу движения, а осужденных просто перемещала на другие должности. В Бремене после первой волны увольнений полностью прекратилась процедура денацификации в отношении судей, и даже оккупационные власти ничего не могли с этим поделать: заменить квалифицированных юристов было попросту некем, бывшим нацистам приходилось выдавать временные разрешения на работу, которые впоследствии превращались в постоянные.
Ко всему этому добавлялись случаи потери документов, необъективности судей, коррупции. Насколько они были распространены – вопрос спорный. Широкую известность получила практика «отбеливания репутации» за счет уже упоминавшихся свидетельств об оппозиционной деятельности и настроениях. В послевоенной Германии за этими документами закрепилось насмешливое прозвище «персильные удостоверения» – от названия моющего средства «Персил». Считалось, что их можно добыть без особого труда, едва ли не купить на черном рынке. Для некоторых перемещенных лиц изготовление свидетельств стало важным источником заработка. Кроме того, люди, умевшие ладить с окружающими, могли рассчитывать на пачки свидетельств от друзей, коллег, соседей. Иногда в этих свидетельствах повторялись одни и те же стереотипные фразы: «Насколько я знаю, он был членом Общих СС. О его политической деятельности я ничего не знаю. Господин Беле всегда был отзывчивым человеком, готовым прийти на помощь, он неизменно помогал инакомыслящим»[32]. Весьма щедро «персильные удостоверения» выписывали священники – сплошь и рядом они считали необходимым поддержать своих усердных прихожан вне зависимости от совершенных теми преступлений, за которые, по их мнению, должен был судить Господь, а не люди. Американский историк Уолтер Дорн, работавший в послевоенной Германии в интересах оккупационной администрации, писал в своем докладе весной 1947 г.: «Персильные удостоверения стали предметом насмешек по всей американской зоне»[33]. В исторических трудах тоже надолго закрепился образ «персильных удостоверений» как откровенных филькиных грамот, позволявших реальным преступникам уйти от ответственности и даже предстать в роли жертв режима.
Современные исследования, основанные на изучении большого массива документов, ставят это представление под сомнение – по крайней мере, множество простых немцев напряженно искали среди своих знакомых таких людей, которые могли бы свидетельствовать в их пользу, а найдя, вовсе не были уверены, что на их просьбу ответят согласием. В то же время не приходится сомневаться в том, что в определенных кругах, в особенности профессиональных сообществах, процесс шел по цепочке: человек, сумевший добиться статуса «невиновный», охотно свидетельствовал в пользу бывших коллег, которые благодаря этому получали заветный статус и помогали следующим коллегам.
Широко распространена была практика апелляций и пересмотра дел; в результате многие преступники впоследствии смогли добиться перевода в категории «попутчики» и даже «невиновные». Апелляционные палаты часто отличались весьма снисходительным отношением к бывшим нацистам; к примеру, в Везермюнде около 90 процентов апелляций завершались положительным решением. В результате по инициативе американских оккупационных властей, внимание которых привлекло это «великодушие», в начале 1947 г. палата была переформирована.
Разумеется, в западногерманском обществе все эти недостатки получили широкую известность и серьезно влияли на доверие к процессу в целом. Знаменитый пастор Мартин Нимёллер, деятель Сопротивления и автор широко известной фразы о нехватке солидарности среди противников нацизма («Когда они пришли за коммунистами, я молчал…»), в 1948 г. открыто призвал оказывать денацификации пассивное сопротивление.
Не слишком довольны были и оккупационные власти: всего через несколько месяцев после передачи полномочий немецким судебным палатам Люциус Клей пригрозил главам земельных правительств снова взять процесс в свои руки. «Я уже много раз говорил вам, – бушевал генерал, – что военная администрация полна решимости денацифицировать свою оккупационную зону. Мы намерены удалить с влиятельных постов всех, кто пытался превратить мир в руины. Мы непоколебимы в этом решении. Если немецкий народ не в состоянии взять на себя такую задачу, военная администрация способна и готова выполнить ее. Чтобы не осталось никаких недопониманий: денацификация есть абсолютная необходимость»[34]. Однако свою угрозу Клей так и не привел в исполнение: слишком много объективных сложностей стояло на пути денацификации.
В британской и французской зоне она имела свои особенности. От тотального анкетирования здесь отказались. Британцы ориентировались в первую очередь на тех, кто претендовал на сколько-нибудь значимые должности. В сентябре 1945 г. они выпустили зональную политическую инструкцию № 38 (ZPI 38), которая была более мягкой в сравнении с американскими правилами и действовала до начала 1947 г. Процесс привлечения немцев к проверке анкет начался в британской зоне раньше, чем в американской, однако был сильно растянут во времени; фактически англичане до самого конца сохраняли за собой право решать судьбу обвиняемых в серьезных преступлениях. Британская структура состояла из так называемых проверочных комитетов различного уровня: некоторые имели территориальный характер, другие были созданы на предприятиях и в организациях. Существовали и апелляционные комитеты. До введения американской системы из пяти категорий анкетируемому по итогам проверки мог быть присвоен один из четырех вариантов статуса: М (безусловное увольнение), D (увольнение рекомендовано, но оставлено на усмотрение местной оккупационной администрации), NEG (отсутствие претензий) и R (рекомендовано сохранить или назначить на более высокую должность). Форма анкеты в британской оккупационной зоне мало отличалась от американской. Конкретные правила процедуры устанавливались на земельном уровне, часто менялись и дополнялись. В общей сложности в британской оккупационной зоне было рассмотрено и заполнено 2,3 млн анкет.
Претензии к британской системе денацификации были примерно те же, что и к американской: долгие сроки рассмотрения, не всегда высокая квалификация персонала, отсутствие единых правил, что приводило к серьезным различиям в решениях комиссий. Дело доходило до комичных эпизодов: анкеты заставили заполнять актеров бродячего цирка лилипутов, поскольку оный считался учреждением, оказывающим большое влияние на общество. В итоге актерам было предложено, к примеру, отвечать на вопрос, занимали ли они генеральские должности в СС. Присутствовала и коррупция: летом 1947 г. разразился масштабный скандал в Мюнстере, где были обнаружены многочисленные случаи подкупа членов комитета. По результатам расследования комитет был полностью переформирован, его решения отменены, более 30 человек предстали перед судом. Профсоюзная деятельница Ида Липпман вспоминала о своей работе в одном из комитетов: «Сперва, еще в плохие времена, многие пытались давать нам взятки продуктами. Искушение было велико, но я подумала, что если взять однажды, то ты окажешься в ловушке, так дело не пойдет. Я получала письма, одно из них было с изображением палача. Для меня это было тяжелое время, даже слишком тяжелое»[35]. За многих анкетируемых ходатайствовали влиятельные в послевоенном обществе структуры и организации. Чтобы самой иметь хоть какую-то опору, Ида вступила в Христианско-демократический союз (ХДС).
В отличие от американцев, которые с самого начала широко освещали работу судебных палат в немецкой прессе, британцы предпочитали информационную закрытость. Регулярные репортажи о процессе проверки анкет начали появляться только под занавес денацификации, в 1948 г. Выборочный характер анкетирования облегчал задачу комитетов, однако позволял преступникам лечь на дно – устроиться на низкооплачиваемую неквалифицированную работу и таким образом ускользнуть от внимания властей. Нередко бывшие нацисты перебирались из американской зоны с ее сплошным анкетированием в британскую.
Случалось, что оккупационные державы действовали несогласованно. Примечательна история почтового служащего Эвальда Фридхофа, жившего в британской зоне оккупации, но работавшего в административных границах «американской» земли Бремен. В июле 1946 г. британцы запретили ему занимать должность в почтовой системе, но после успешной апелляции в ноябре того же года восстановили на службе. Однако весной 1947 г. он снова был уволен, теперь уже американцами. Этот случай активно обсуждался оккупационными властями двух стран.
Печальную известность получило положение дел в британских лагерях для интернированных, где заключенные содержались в довольно плохих условиях. В 1947 г. вспыхнул большой скандал, когда выяснилось, что в специальном центре расследований в Бад-Нендорфе британцы при допросах широко применяли пытки.
Свой подход к денацификации существовал и во французской зоне; иногда его называют наиболее расслабленным и прагматичным из всех. На первый взгляд это может показаться парадоксальным: ведь французы имели гораздо больше причин ненавидеть немецких преступников, чем англичане или американцы. В действительности логика французов была железной: они считали, что проблема не в отдельных лицах, а в культуре и менталитете немецкого народа, – следовательно, нет особого смысла усердствовать в поиске отдельных преступников. При численности населения в 4 млн человек здесь было заполнено и проверено около 670 000 анкет. Первоначально французы использовали форму анкеты, которую разработали самостоятельно осенью 1945 г., а с 1947 г. ввели американскую «короткую» анкету.
Французы первыми из западных союзников, еще осенью 1945-го, начали привлекать к процессу немцев. Органы проверки назывались «комиссии по очищению» – французские власти предпочитали использовать этот термин вместо термина «денацификация». До введения общей системы категорий все прошедшие проверку делились на четыре разряда, что напоминало британскую схему: рекомендовано назначение на ответственные посты, рекомендаций нет, рекомендовано отправить в отставку, немедленное увольнение без права на пенсионное обеспечение. Строго карая преступников, французы в то же время снисходительно относились к тем, кто лишь формально состоял в партии, и охотно допускали таких людей на серьезные должности, если это казалось им полезным. В Сааре, например, к лету 1948 г. больше половины чиновников составляли бывшие члены НСДАП.
Со временем подход к денацификации во всех трех западных зонах проделал одинаковую эволюцию. В начале 1946 г. была сформулирована новая политика американских оккупационных властей: теперь основная идея заключалась не в том, чтобы покарать за прошлое (это была важная, но второстепенная задача), а в том, чтобы выявить и изолировать людей, способных продолжить деструктивную деятельность в перспективе. Если человек демонстрировал готовность отказаться от своих прошлых взглядов, он мог отделаться довольно легко. Денацификация оказалась устремлена в первую очередь в будущее, и эта тенденция только усиливалась. Принцип «интеграция важнее наказания» в первой половине 1950-х лег в основу внутренней политики Аденауэра. Денацификация, проводившаяся в советской оккупационной зоне, расценивается современными исследователями как более качественная и последовательная. Однако и здесь были приняты те же вполне обоснованные и рациональные решения: будущее важнее прошлого, интеграция важнее наказания.
В результате западные оккупационные власти стремительно теряли интерес к тщательной проверке анкет: на повестке дня стояли более важные задачи. Довольно скоро широкие категории лиц стали освобождаться от необходимости проходить назначенную процедуру. Уже в 1946 г. был объявлен ряд амнистий: денацификация отменялась для всех родившихся после 1919 г. (как слишком молодых на момент прихода нацистов к власти), малообеспеченных и инвалидов войны (относительно последних было заявлено, что они явно не выиграли от своего членства в партии). Доля таких освобожденных, по некоторым оценкам, в итоге достигала трех четвертей от общего числа подлежавших проверке. Наказания все время смягчались, все меньший процент представших перед судебными палатами попадал в категории преступников и виновных.
В 1947 г. американский политолог Джон Герц (он родился в Дюссельдорфе, носил от рождения имя Ганс, был евреем и потому в 1935 г. эмигрировал в США) в одной из своих статей привел примеры решений судебных палат: «1) сотрудник гестапо, занимавшийся еврейским вопросом в Касселе, обращался с евреями с особой жестокостью – четыре года трудового лагеря, при этом время интернирования засчитано за два года; 2) тюремный надзиратель, ответственный за жестокое обращение с политическими заключенными: виновен, три года в трудовом лагере, интернирование засчитано; 3) высокопоставленный служащий гестапо в РСХА – попутчик, оштрафован; 4) информатор СД, из-за которого множество людей попали в концлагерь, – виновен, но всего несколько месяцев в трудовом лагере; 5) прокурор в нацистском “особом суде” – незначительно виновен, полтора года условно, штраф 2000 рейхсмарок; 6) чиновник гестапо, служивший в Польше с 1939 по 1944 г., – четыре месяца тюрьмы; 7) бывший шеф гестапо и СД в Фульде – попутчик; 8) бывший заместитель начальника полиции Нюрнберга, ответственный за кадры и за погром 10 ноября 1938 г. в Нюрнберге, – попутчик, штраф 800 рейхсмарок»[36]. Деньги к тому моменту сильно обесценились, штраф в 50 марок воспринимался как издевка (примерно столько же стоило полкило мяса на черном рынке). Само собой, и в Германии, и в странах-победительницах это вызывало у многих либо возмущение, либо циничное отношение ко всему процессу.
С началом холодной войны приоритеты победителей стали меняться еще заметнее. Уже в 1947 г. был взят курс на ускоренное рассмотрение дел. В октябре в американской зоне приняли специальный закон, упрощавший процедуру и облегчавший последующее трудоустройство тех, за кем не числилось серьезных преступлений. Теперь судебные палаты могли без долгих разбирательств помещать человека в категории IV и V, если к тому не было существенных препятствий. Возник замкнутый круг: чем более поспешной и формальной становилась процедура, тем менее осмысленной она казалась тем, кто ее проводил; в результате они действовали еще более поспешно и формально. Палаты все реже отправляли в другие инстанции запросы для проверки содержавшейся в анкетах информации. В августе 1948 г. американские оккупационные власти официально устранились от процессов денацификации; фактически это означало ее окончание. Американцы активно торопили своих союзников и немцев: в советской оккупационной зоне о завершении денацификации было объявлено в начале 1948 г., и американцы не хотели отставать. К осени 1948 г. на рассмотрении немецких судебных палат, число которых к тому моменту радикально сократилось, осталось лишь небольшое количество особенно сложных дел и апелляций. С ними тоже постарались разобраться как можно быстрее.
В результате сплошь и рядом возникала парадоксальная ситуация: всевозможные попутчики, чьи дела считались простыми и потому рассматривались сначала, ощущали на себе всю строгость денацификации, в то время как действительно запятнанные деятели режима, сидевшие после «автоматических арестов» в лагерях в ожидании своей очереди, отделались сравнительно легко. Судебные, и в особенности апелляционные, палаты превратились к 1948 г. в «фабрику попутчиков». Примечателен случай нацистского функционера Рихарда Хенеля, одного из ветеранов НСДАП, в период Третьего рейха бывшего обер-бургомистром баварского города Ансбах. Судебная палата установила, что он являлся фанатичным нацистом и активным деятелем режима, поместила его в категорию I, приговорила к четырем с половиной годам заключения в трудовом лагере и полной конфискации имущества. Апелляционная палата пересмотрела этот вердикт, переведя Хенеля в категорию II и отпустив на все четыре стороны. В мае 1949 г. в американской оккупационной зоне была объявлена амнистия для всех немцев, сообщивших о себе в анкете ложные сведения.
Немецкие остряки реагировали на происходящее характерными анекдотами. «В чем отличие между рыболовной сетью и судебной палатой? Рыболовная сеть ловит крупную рыбу и упускает мелкую», «Памятник судебной комиссии поставлен на деньги благодарных нацистов».
В двух других оккупационных зонах происходили похожие процессы. В городе Дюрен, находившемся под британским контролем, несколько членов проверочного комитета весной 1948 г. сложили с себя полномочия, заявив, что их работа потеряла всякий смысл: «Только от искусства адвоката теперь зависит, удастся ли превратить активного национал-социалиста в номинального члена партии»[37]. В Гамбурге апелляционные инстанции смягчали четыре из пяти приговоров.
Как выглядел итог масштабного анкетирования? В общей сложности во всех трех западных оккупационных зонах было рассмотрено 3,66 млн дел: 1667 человек попали в категорию главных преступников, 23 000 были признаны виновными, 150 000 – незначительно виновными (в совокупности менее 5 процентов от общего числа). Всех остальных объявили попутчиками или вовсе невиновными.
Уже в конце 1940-х гг. сложилась традиция рассуждений о провале денацификации. Действительно, было предельно ясно, что изначальный замысел оказался слишком масштабным и у победителей попросту не оказалось ресурсов для его реализации. В итоге процесс получился в значительной степени хаотичным, непоследовательным и не всегда справедливым по отношению к его участникам.
Как это ни парадоксально, с самого начала жестче всего массовое анкетирование критиковали в рядах оккупационных администраций. С учетом того, сколько остро актуальных задач свалилось на победителей, и бедственного экономического положения в стране происходящее выглядело как огромная и бессмысленная трата ресурсов. Даже люди, непосредственно занимавшиеся денацификацией, сплошь и рядом не испытывали большого энтузиазма от того, как она проводилась. Американский офицер по делам денацификации в Бремене летом 1949 г. утверждал: «Мы проиграли борьбу за глубокую денацификацию как государственных структур, так и частной экономики»[38]. Еще более резко высказывался Милтон Майер: «Задолго до того, как процесс денацификации позорно остановился под тяжестью собственного веса, он превратился в бездонное болото»[39]. Ойген Когон и вовсе заявлял, что денацификация приводит к прямо противоположному эффекту: вместо того чтобы осознать свою ответственность, немцы еще сильнее отрицают ее.
Само собой, немцы были недовольны больше других. Одних приводил в негодование сам факт того, что их заставляют проходить унизительную процедуру и доказывать свою невиновность; в частности, такая позиция была широко распространена в академических кругах. Можно представить настроение какого-нибудь доцента, который на протяжении 12 лет отказывался сотрудничать с режимом, лишился в результате надежд на профессорскую ставку, тайно помогал инакомыслящим студентам, рискуя попасть в поле зрения гестапо, а после крушения Третьего рейха оказался вынужден заполнять длинную анкету вместе с коллегами-нацистами и работать грузчиком, пока у палаты не дойдут руки до его документов!
Другие немцы много месяцев едва сводили концы с концами, ожидая вывода комиссии, который позволил бы им снова работать по специальности. Третьих возмущал низкий уровень квалификации членов судебных палат и неадекватность выносимых ими решений. Четвертые полагали, что слишком многим нацистам удалось отделаться легким испугом, и возмущались практикой «персильных удостоверений». Кроме того, немцы открыто заявляли, что вся процедура анкетирования основана на тезисе о коллективной вине, поэтому совершенно абсурдна с точки зрения права и представляет собой произвол победителей, который, по сути, ничем не лучше гитлеровского. Об этом говорили в том числе церковные иерархи. Наконец, многие считали несвоевременной реализацию такого масштабного проекта в ситуации социально-экономического бедствия. Денацификация мешает выбраться из разрухи и нищеты – так звучал весьма распространенный аргумент.
Результат не замедлил сказаться. По данным опросов, в 1946 г. процедуру денацификации считали оправданной 57 процентов респондентов, а три года спустя – всего 17 процентов. Около 60 процентов опрошенных в 1949 г. полагали, что денацификация проводилась неправильно (в это число, разумеется, вошли недовольные как ее избыточной жесткостью, так и излишней мягкостью). Далеко не случайно одним из бестселлеров в ранней ФРГ стал опубликованный в 1951 г. роман «Анкета»[40] известного деятеля «консервативной революции» времен Веймарской республики Эрнста фон Заломона. За первый год было продано 250 000 экземпляров книги, едко высмеивавшей «союзническое правосудие». Заломон сумел уловить настроения значительной части западногерманского общества.
Здесь следует еще раз подчеркнуть: в глазах многих немцев проблема заключалась не в том, что денацификация проводилась в принципе, а в том, какие формы она приняла в реальности. Невольно возникает вопрос: не был ли такой результат предопределен изначально? Попытавшись проверить и отфильтровать все взрослое население, оккупационные власти поставили титаническую по своему масштабу и сложности задачу – особенно если учесть тот хаос, в котором находилась Германия после поражения. Идеально выполнить ее было технически невозможно при всем желании. Итог оказался вполне закономерным: масштабная схема, красиво и убедительно выглядевшая на бумаге, на практике оказалась нереализуемой. Часто, говоря о провале денацификации в западных оккупационных зонах, люди исходят из представления о принципиальной возможности разделить десятки миллионов человек на «агнцев» и «козлищ», точно взвесить степень индивидуальной вины каждого и назначить ему соразмерное наказание. Как уже говорилось выше, для этого потребовалась бы сверхчеловеческая, божественная сила, которой победители, само собой, не обладали.
На долгие десятилетия тезис о провале денацификации закрепился в исторической литературе и общественном сознании. Только в последние годы появился ряд любопытных исследований, бросивших вызов этому стереотипу. Их авторы делают акцент не на том, как воспринималось происходившее современниками, а на долгосрочных последствиях.
Начнем с того, что тезис «преступники отделались легким испугом» далеко не всегда соответствовал действительности. Сотни тысяч немцев потеряли работу и социальный статус, оказались за гранью нищеты; несмотря на все последующие амнистии, далеко не все из них смогли вернуть прежнее положение. Другие сотни тысяч были интернированы и провели пару лет за колючей проволокой. И те и другие страдали от неопределенности: никто не знал заранее, что политика денацификации будет в обозримой перспективе существенно смягчена. Для многих представителей образованных и обеспеченных слоев сам факт пребывания в роли подсудимых становился глубоким потрясением. Да, можно вполне обоснованно говорить о том, что порой кара было несоразмерно мала по сравнению с совершенными преступлениями; тем не менее наказание в большинстве случаев присутствовало и оказывалось вполне реальным.
Теперь имеет смысл посмотреть еще шире – на миллионы немцев, заполнявших анкеты. Логично, что денацификация в наибольшей степени затронула мужчин среднего возраста, относившихся к среднему классу, – тех, кто образовывал ядро немецкого общества. Многие из них прикладывали к анкетам автобиографии, в которых пытались объяснить свои мотивы, рассказать о взглядах, доказать непричастность к преступлениям, подчеркнуть отстраненность от нацистского режима. Разумеется, львиная доля этих автобиографий на поверку оказывалась изрядно приукрашена: получалось, что в Третьем рейхе чуть ли не все поголовно держали фигу в кармане, имели конфликты с властями и спасали евреев. Это была вымышленная реальность – но когда вымысел повторяется много раз, в него начинают верить. Используя одни и те же шаблоны самооправданий при заполнении анкет, миллионы немцев конструировали для себя и окружающих ту картину Третьего рейха, которая закрепилась в послевоенной Германии: жестокая и бесчеловечная диктатура, царство угнетения и террора. Немцы массово – и во многих случаях искренне – дистанцировались от нацизма. Однажды записанная история становилась официальной версией собственного прошлого. Именно такую версию отцы, заполнявшие анкеты, позднее транслировали своим детям, что было особенно важно: в глазах молодежи героическим становился не нацизм, а сопротивление ему. Вероятно, во многом поэтому распространенная в немецком обществе конца XIX и первой половины ХХ в. система ценностей (культ сильного государства, военной мощи, яростный национализм) не передалась следующим поколениям, а умерла после Второй мировой войны вместе со своими носителями.
Разумеется, победители прекрасно понимали, что одно лишь наказание не сможет изменить немцев. С самого начала не меньшую роль играли усилия по «перевоспитанию» западногерманского общества.