В странах антигитлеровской коалиции не было недостатка в оптимистах. В Соединенных Штатах подготовка к управлению оккупированной Германией началась в 1941 г., в Великобритании – весной 1942 г. Вермахт контролировал всю Западную и Центральную Европу, рвался к Нилу и Волге, а в Лондоне и Вашингтоне были настолько уверены в победе, что активно готовились к послевоенному будущему. Кому-то из современников этот оптимизм наверняка казался избыточным, но, как показала практика, в итоге благоприятные прогнозы оправдались.

Цель союзников была понятной – не только разгромить Третий рейх и заставить его капитулировать, но и превратить Германию в страну, безопасную для остального мира. Однако вопрос, как этого достичь, оказался весьма спорным. Вернее, это был целый набор взаимосвязанных вопросов, которые в первом приближении сводились к знаменитой паре «Кто виноват?» и «Что делать?». Круг виновных можно было очертить максимально широко, включив в него всех немцев без разбору, или сузить до группы злодеев, жертвами которых стал в том числе и немецкий народ. Разрабатывая программу действий, победители могли сосредоточиться либо на наказании и возмездии, то есть сделать акцент на прошлом, либо на строительстве приемлемого будущего. Разумеется, два варианта не были полностью взаимоисключающими, но, как показала практика, сочетать одно с другим было весьма непросто.

Ни в обществе, ни в политических кругах западных держав не было единства относительно ответов на эти вопросы. Не возникло оно и к маю 1945 г., в связи с чем оккупационная политика с самого начала отличалась некоторой противоречивостью: мы можем легко увидеть в ней черты обоих подходов. Только постепенно, путем проб и ошибок был выбран магистральный путь: отказ от концепции коллективной вины и ориентация на будущее. Примечательно, что так же поступили и в Советском Союзе, где концепция оккупационной политики была выработана существенно раньше: задолго до конца войны Сталин призвал разделять Гитлеров, которые приходят и уходят, и немецкий народ.

Тем не менее во время Второй мировой войны идея о том, что главный виновник всех бед – именно германский народ во всей своей совокупности, пользовалась в западных державах большой популярностью. Чтобы понять причину этого, нужно попытаться посмотреть на ситуацию глазами человека первой половины 1940-х гг. Представьте: речь идет о государстве, которое за четверть века умудрилось развязать две мировые войны. В первом случае еще можно было сказать, что всему виной правящая клика Германской империи во главе с кайзером и его генералами, а общество не имело реальных рычагов влияния на внешнюю политику. Но после поражения в Первой мировой у немцев произошла революция, появилась вполне себе демократическая республика, которая, однако, не просуществовала и полутора десятков лет. Немцы сперва выбрали президентом кайзеровского фельдмаршала Гинденбурга, а затем пошли массово голосовать за национал-социалистов, которые в итоге возглавили правительство! Учитывая, что картинки нацистской пропаганды с ликующими толпами стояли у всех перед глазами, трудно было отделаться от ощущения, что проблема не в Гитлере и не в генералах, а в германском народе как таковом.

Соответственно, не нашлось недостатка в концепциях, объяснявших все происходящее немецким национальным характером или особым историческим путем, который увел этот народ в сторону от нормального европейского развития. Немцы, писали американские публицисты, предпочитают порядок свободе, а силу – праву. На виртуальной скамье подсудимых при этом оказывались самые разные исторические фигуры: от прусских королей, создавших авторитарную милитаристскую систему и подмявших под себя в итоге соседние немецкие государства, до Шиллера и Гёте, в произведениях которых тоже при желании удавалось найти «неправильные» идеи. В национальном характере немцев обвиняли даже братьев Гримм, сказки которых, по мнению критиков, полны насилия и жестокости, а посему читающие их дети с пеленок становятся варварами и садистами.

Здесь нужно сделать небольшое отступление. Концепция коллективной вины и коллективной ответственности (иногда эти понятия разделяют, иногда используют как синонимы) – весьма благодатная тема для обсуждения, особенно когда речь идет о других. И сегодня мы можем вполне аргументированно рассуждать о том, в какой степени концепция коллективной вины была оправданной применительно к немцам (или как минимум их большинству). В конце концов, очень многие жители Германии радовались успехам режима, приветствовали успешную агрессию против соседних стран и старательно закрывали глаза на судьбу евреев. Не будем углубляться в рассуждения философского и юридического характера; в спорах вокруг самой идеи и конкретного содержания коллективной вины за долгие годы пролиты моря чернил и сломаны леса копий. Отметим только, что практическое применение этой концепции влекло за собой два весьма неприятных последствия – неприятных, разумеется, с точки зрения тех, кто хотел бы добиться изменений в немецком обществе. Во-первых, если виноваты все, то не виноват никто; реальные преступники и преступления оказывались как бы растворены в монолитной толще коллективной вины. Во-вторых, вместо осуждения преступников самим немецким обществом идея коллективной вины стимулировала солидарность с ними: кто рискнет бросить камень в ближнего, зная, что в глазах остального мира является таким же грешником? Получалось, что больше всего концепция коллективной вины оказывалась выгодна тем, у кого руки были по локоть в крови: дескать, если мы и совершали преступления, то только потому, что этого хотел весь народ…

Но вернемся к дискуссиям военного времени. У идеи коллективной вины немцев, как уже было сказано, имелось довольно много сторонников. Однако недостаточно констатировать вину; вопрос «Кто виноват?» играл здесь лишь вспомогательную роль по отношению к вопросу «Что делать?». Требовалось в первую очередь понять, способны ли немцы в принципе к построению демократического государства и общества. От ответа на этот вопрос зависела и вся дальнейшая стратегия. Если немцы действительно неисправимы, остается лишь одно – жесткими мерами обезвредить их: раздробить Германию на несколько мелких государств, уничтожить индустриальный потенциал…

Наиболее радикальное решение германского вопроса предложил некто Теодор Кауфман, написавший и издавший в 1941 г. в США небольшую книжку под красноречивым названием «Германия должна исчезнуть!». Кауфман предлагал – ни много ни мало – стерилизовать всех немцев. Книжка вышла маленьким тиражом, осталась почти незамеченной читателями, и сегодня о ней никто бы не вспоминал, если бы не германская пропаганда, которая с радостью ухватилась за прекрасный шанс выставить своих противников в самом черном свете. Дескать, видите, мы же говорили, они хотят сжить нас со свету…

Гораздо большей популярностью пользовалась уже упомянутая выше книга «Неизлечима ли Германия?» американского психолога Ричарда Брикнера. Автор развивал идею о том, что немецкое общество на протяжении многих поколений больно коллективной паранойей, от которой практически невозможно избавиться. У этой паранойи есть четыре главных симптома: мегаломания, потребность в доминировании, комплекс жертвы и готовность отрицать реальность. Немецкие лидеры с их бесчеловечными идеями – лишь внешние симптомы этого коллективного менталитета. Небольшое здоровое меньшинство якобы либо эмигрировало, либо оказалось изолировано в обществе, зараженном паранойей. В 1944 г. Брикнер при поддержке правительственных структур провел конференцию «Германия после войны», на которой в компании единомышленников развивал свои идеи.

Одновременно известный юрист Льюис Найзер опубликовал книгу «Что делать с Германией?», в которой доказывал, что авторитарное государство и агрессивная внешняя политика являются неотъемлемыми составляющими всей германской истории, начиная с глубокой древности. В приходе Гитлера к власти, делал вывод автор, виновна в первую очередь немецкая национальная культура. Журналистка Зигрид Шульц написала книгу «Германия попробует снова», на страницах которой мы встречаем все те же идеи: проблема в самом немецком обществе, оно неисправимо и при первой возможности опять развяжет войну. Не отставали и многие немецкие эмигранты-антифашисты: известный публицист Эмиль Людвиг также выводил германский милитаризм из национального характера своих бывших соотечественников.

Однако сторонников противоположной точки зрения оказалось тоже немало. Идея осудить народ целиком, от грудных младенцев до древних старух, вызвала у многих инстинктивный и вполне логичный протест. Психиатр Грегори Зилбург обрушился на своего коллегу Брикнера с резкой критикой, заявив, что коллективная паранойя с медицинской точки зрения – такой же абсурд, как, допустим, коллективная пневмония. Зилбург полагал, что немцы мало чем отличаются от других народов, просто на нескольких важных исторических развилках им сильно не повезло; нацизм – это крайнее, болезненное проявление не какого-то мифического германского национального духа, а современной цивилизации в целом. В американской прессе часто звучала мысль о том, что есть «хорошие» и «плохие» немцы; идея коллективной вины отвергалась и на страницах влиятельного журнала Foreign Affairs. По данным опросов, в 1943 г. большинство американцев четко разделяли нацистов и немецкий народ.

В политических кругах США велись те же дискуссии, но их практическая составляющая была еще более ярко выраженной. Как следует проводить оккупационную политику? В какой пропорции сочетать кнут и пряник? Кого и как наказывать? В конечном счете сколько должна продлиться оккупация? Почти все были согласны с тем, что немцев нужно не просто физически освободить от гитлеровской тирании, но основательно «перевоспитать», избавив от старых взглядов и привычек и привив им новые. В 1942 г. вице-президент Генри Уоллес заявил: «Немецкий народ должен суметь отучиться от всего, чему его учил не только Гитлер, но и предшественники оного в последние сто лет, учили столь многие философы и педагоги – адепты крови и железа… Мы должны переучить народ и научить его демократии… Единственной надеждой для Европы остается изменение германского менталитета. Их нужно отучить от векового представления о том, что они – раса господ»[16]. Легко сказать – «отучить», но какие инструменты для этого выбрать? Один из предложенных вариантов предполагал обращение с немцами как с иммигрантами, сознание которых меняется под влиянием американской культуры. Такая концепция нашла отражение в американском фильме «Завтра – весь мир», вышедшем на экраны в 1944 г. Главный герой картины – немецкий подросток, оказавшийся в американской семье и под влиянием окружающих его людей постепенно превращающийся из убежденного нациста в нормального мальчика.

Особую актуальность вопрос о том, что делать с немцами, приобрел в последние месяцы войны в Европе. Армии союзников стремительно приближались к границам рейха, а значит, дискуссии об оккупационной политике не менее стремительно переходили в практическую плоскость. Кроме того, у американцев появилась новая пища для размышлений. Во-первых, по мере освобождения оккупированных территорий вскрывались все более ужасающие факты совершенных нацистами преступлений. Информация оказывалась настолько шокирующей, что даже победители верили в нее далеко не сразу. «Я бы не поверил в это, если бы не видел собственными глазами», – писал американский военный репортер из освобожденного Бухенвальда[17]. Во-вторых, несмотря на откровенную безнадежность военного положения, немецкие солдаты продолжали фанатично сопротивляться. В союзных штабах возникло опасение, что на германской территории население развернет в тылу победителей отчаянную партизанскую войну.

Все это, безусловно, оказывало влияние на обсуждение будущего Германии. Президент США Франклин Рузвельт колебался, внутри государственного аппарата разные ведомства отстаивали противоположные точки зрения. В августе 1944 г. министр финансов Генри Моргентау направил президенту меморандум, вскоре получивший широкую известность под названием «План Моргентау». Он предусматривал среди прочего отторжение от Германии значительных кусков территории на востоке и установление международного контроля над Руром, раздел оставшейся страны на два независимых государства (северное и южное), демонтаж всей крупной промышленности и контроль над германской экономикой с целью не допустить новой индустриализации. В сентябре документ обсуждался Рузвельтом и Черчиллем на Второй Квебекской конференции. Изначально президент США склонялся к тому, чтобы поддержать Моргентау, однако под давлением общественной критики довольно быстро изменил свое мнение.

Внутри американского правительства против министра финансов выступили два ведомства (военное и внешнеполитическое), ратовавшие за более взвешенный подход: нацисты – преступное сообщество, захватившее власть, а автоматически разделяемой всеми представителями нации коллективной вины не существует. Ключевыми представителями этого направления стали госсекретарь Корделл Халл и военный министр Генри Стимсон. «Невозможно, – заявлял Стимсон Рузвельту, – силой заставить семидесятимиллионную нацию, на протяжении многих лет славившуюся науками и искусствами и достигшую благодаря своей эффективности и энергии высших показателей промышленного развития в Европе, полностью отказаться от своего образа жизни и превратиться в крестьян, оставив индустрию и науки другим народам»[18]. Большинство американских экспертов также сходились во мнении, что попытка раздробить Германию и превратить ее в аграрную страну принесет куда больше трудностей и проблем, чем пользы. В самом центре Европы возникнет очаг нестабильности, влияющий на положение дел на всем континенте. Гораздо лучше, настаивал Халл, помочь немцам в построении демократии, которая станет лучшим средством от милитаризма. Впрочем, даже противники Моргентау считали, что просто уничтожить нацистский режим недостаточно; правительственными структурами активно разрабатывалась концепция «перевоспитания» (re-education) немецкого общества.

В Британии дискуссия разворачивалась похожим образом. В 1941 г. сэр Роберт Ванситтарт, один из наиболее влиятельных дипломатов, опубликовал книгу «Черная летопись: будущее и настоящее немцев». В ней доказывалось, что нацизм – непосредственный итог развития немецкого национального характера и коллективного менталитета. С последним ничего нельзя поделать, можно только сдерживать Германию жесткими мерами. Однако в итоге возобладала более умеренная точка зрения, сторонником которой был, в частности, министр иностранных дел Великобритании сэр Энтони Иден: оздоровить немецкое общество возможно, нужно только удалить с ответственных должностей всех враждебных демократии деятелей и активно развивать самоуправление «снизу». Правда, считалось, что перемены займут много времени: Черчилль говорил о 20 годах оккупации, в течение которых ни о каких немецких органах власти – даже на региональном уровне – не может быть и речи. В январе 1945 г. британский премьер заявил в одном из своих выступлений: «Требование безоговорочной капитуляции врага ни в коей мере не освобождает победоносные державы от своих обязательств в сфере гуманности, от долга цивилизованных и христианских наций»[19].

Естественно, послевоенная судьба Германии обсуждалась и на конференциях держав антигитлеровской коалиции. Уже на встрече министров иностранных дел Великобритании, СССР и США в Москве осенью 1943 г. были приняты принципиальные решения о послевоенном разоружении страны и проведении суда над главными военными преступниками. В Ялте в феврале 1945 г. «большая тройка» окончательно решила разделить территорию Третьего рейха на четыре оккупационные зоны, уничтожить нацизм и милитаризм, наказать всех военных преступников и приложить максимум усилий к тому, чтобы немцы никогда больше не смогли развязать войну.

На Потсдамской конференции, состоявшейся уже после капитуляции нацистской Германии, эти решения получили дальнейшее развитие. Так называемые четыре Д – денацификация, демилитаризация, демократизация и децентрализация – стали основными принципами оккупационной политики. В качестве ключевой цели было заявлено очищение Германии от нацизма и милитаризма и построение демократического государства и общества. Для согласования политики держав-победительниц создавался Союзный контрольный совет, однако каждая страна имела в своей оккупационной зоне широкие полномочия и мало чем ограниченную свободу действий. Фактически командующие оккупационными войсками стали полновластными правителями подконтрольных им территорий.

«Союзники не намерены уничтожить или ввергнуть в рабство немецкий народ. Союзники намереваются дать немецкому народу возможность подготовиться к тому, чтобы в дальнейшем осуществить реконструкцию своей жизни на демократической и мирной основе, – говорилось в решениях Потсдамской конференции. – Нацистские лидеры, влиятельные сторонники нацистов и руководящий состав нацистских учреждений и организаций и любые другие лица, опасные для оккупации и ее целей, должны быть арестованы и интернированы. Все члены нацистской партии, которые были больше чем номинальными участниками ее деятельности, и все другие лица, враждебные союзным целям, должны быть удалены с общественных или полуобщественных должностей и с ответственных постов в важных частных предприятиях. Такие лица должны быть заменены лицами, которые по своим политическим и моральным качествам считаются способными помочь в развитии подлинно демократических учреждений в Германии»[20].

Проводить единую политику в отношении побежденной Германии с самого начала оказалось непросто. Вопреки укоренившемуся представлению о том, что ключевую роль играли противоречия между Советским Союзом и западными державами, на первых порах больше всего проблем создавали французы. Не участвовавшие в Потсдамской конференции, они стремились подчеркнуть независимость от ее решений. Французы желали единолично распоряжаться в своей оккупационной зоне и потому саботировали выработку единой политики в отношении Германии. Они также отказывались участвовать в решении общих задач, в частности принимать беженцев. Лишь постепенно на первый план в отношениях победителей вышла начавшаяся холодная война. В 1947 г. Союзный контрольный совет фактически утратил свое значение, а в марте 1948 г. прекратил существование.

Однако вернемся немного назад. Разработка и проведение в жизнь оккупационной политики западных держав-победительниц – отдельная большая и интересная тема. Но поскольку в фокусе этой книги не победители, а побежденные, нам придется ограничиться лишь общими контурами, наиболее важными событиями и процессами, оставив в стороне множество интересных деталей, а местами даже существенно упростив пеструю и сложную картину.

Как уже говорилось выше, в западных державах планировать управление оккупированными территориями начали в 1941 г., когда до победы было еще очень далеко. В США в мае 1942 г. открылись курсы подготовки офицеров оккупационных администраций на базе Университета Вирджинии. Поскольку курсы курировала армия, гражданские ведомства немедленно заявили протест. Однако работа продолжалась: в 1943 г. открылась Школа гражданского управления (Civil Affairs Training School) с участием ведущих американских университетов. С этого момента представители гражданского экспертного сообщества все больше влияли на разработку будущей оккупационной политики. К этой деятельности широко привлекали историков, политологов, социологов, представителей технических специальностей… Структуры росли как грибы после дождя, это порождало некоторый бюрократический хаос и дублирование функций, но в то же время система поощряла нестандартные, креативные решения. В разработке оккупационной политики принимали активное участие и немецкие эмигранты-антифашисты, в том числе представители широко известной Франкфуртской школы, идеи которой оказали существенное влияние на многие решения.

В начале 1944 г. около 800 американских офицеров будущих оккупационных администраций прибыли в Англию; к тому моменту они могли опираться на опыт, полученный их коллегами в Северной Африке и Италии. Почти одновременно было создано Европейское управление по гражданским делам (European Civil Affairs Division) – головная структура, призванная обеспечить взаимодействие и снабжение оккупационных администраций.

В самой Британии существовала собственная система подготовки кадров. Ключевую роль играл Исследовательский департамент британского внешнеполитического ведомства, который возглавил знаменитый историк Арнольд Тойнби. Как и в США, в Англии к работе активно привлекали гражданских специалистов, представителей академической среды. Здесь тоже прекрасно понимали, что управление оккупированными территориями и «перевоспитание» немцев – слишком серьезная и сложная задача для того, чтобы поручать ее кадровым военным, не имеющим соответствующей подготовки. В феврале 1944 г. был создан совместный англо-американский Германский отдел (German Country Unit), который приступил к разработке необходимой документации.

В результате уже в 1944 г. принципы оккупационной политики начали воплощаться в конкретных документах. В конце апреля вступила в силу совместная англо-американская директива CCS 551, установившая порядок оккупации до окончания военных действий. В ней прямо говорилось о том, что Германию (в отличие от Австрии) нужно воспринимать не как освобожденную от нацистов, а как побежденную и оккупированную страну. Любые контакты солдат с местным населением («братания») следует строго ограничить. При этом подчеркивалась важность снабжения населения оккупированных территорий всем необходимым. Германский административный аппарат предполагалось по возможности сохранить, очистив его от явных нацистов.

Более жесткую оккупационную политику предусматривала американская директива JCS 1067, принятая в окончательной редакции (после долгих межведомственных споров и внесения множества поправок) в апреле 1945 г. В американской зоне оккупации она пришла на смену CCS 551, в то время как британцы предпочли придерживаться старого документа. В JCS 1067 снова подчеркивалось, что Германия является побежденным вражеским государством и обращаться с ее населением нужно соответственно. Над экономикой устанавливался строгий контроль, не допускалось ее развитие сверх уровня, минимально необходимого для обеспечения населения и оккупационных сил. Уровень жизни немцев не должен был превосходить уровень жизни в соседних – пострадавших от их агрессии – государствах. «Братание» солдат и офицеров с местным населением опять строжайше запрещалось. В основе директивы явно лежал принцип коллективной ответственности немцев за преступления режима: побежденные должны были непосредственно ощутить на себе все последствия развязанной Германией войны.

В частности, в разделе 4 директивы говорилось:

Немцам следует разъяснить, что бесцеремонное ведение войны Германией и фанатичное сопротивление нацистов разрушили германскую экономику и сделали неизбежным хаос и страдания и что они не могут избежать ответственности за то, что они сами навлекли на себя.

Германия оккупируется не с целью освобождения, а как побежденная вражеская страна. Вашей задачей является не подавление, а оккупация Германии для реализации определенных намерений союзников. При осуществлении оккупации и управления Вам следует быть справедливым, но в то же время твердым и неприступным. Вам следует категорически препятствовать любому проявлению дружеской консолидации с немецкими должностными лицами и населением.

Главная цель союзников заключается в том, чтобы воспрепятствовать возможности Германии когда-либо вновь стать угрозой для всего мира. Важнейшими шагами для достижения данной цели являются истребление нацизма и милитаризма в любой форме, немедленный арест военных преступников с целью их наказания, промышленное разоружение и демилитаризация Германии с последующим долгосрочным контролем немецкого военного потенциала, а также подготовка к восстановлению в дальнейшем немецкой политической жизни на демократической основе[21].

Одновременно в английских и американских штабах распространялся документ под названием «Немецкий характер», в котором нацизм назывался «лишь крайним проявлением» национального характера немцев. В октябре 1944 г. вышел сборник директив «Германия и Австрия в период после капитуляции». Он включал более 40 документов, посвященных различного рода частным вопросам. К примеру, немецких учителей предполагалось делить на три категории: «черных» (убежденные нацисты), «серых» (попутчики) и «белых» (противники нацизма). Эта система цветов уже применялась в лагерях для немецких военнопленных и показывала неплохие результаты. В тех же лагерях ставились и первые опыты по «перевоспитанию»: фанатичных нацистов изолировали, а для остальных устраивали дискуссионные кружки, раздавали печатные материалы, показывали «воспитательные» фильмы.

В конце последней военной зимы американцы и англичане начали новое крупное наступление, их авангарды стремительно продвигались на восток. Большим сюрпризом для солдат и офицеров стало то, что немецкое население не выражало никакого желания сопротивляться, и в германских городках союзников зачастую встречали свисавшие из окон белые полотнища. Отсутствие необходимости воевать с партизанами и преодолевать пассивное сопротивление стало большим облегчением, однако с самого начала победителям пришлось столкнуться с серьезными проблемами, которые им удалось решить лишь в ограниченном масштабе. Одной из них – возможно, самой сложной – стало обеспечение потребностей гражданского населения. Выяснилось, что ни американцы, ни англичане не были готовы к необходимости снабжать миллионы человек. Естественно, население воспринимало все возникавшие проблемы как следствие равнодушия, если не злонамеренности победителей.

При этом у победителей было широко распространено представление, что страдания пойдут только на пользу немцам, поскольку приведут к осознанию действительных причин катастрофы, собственной вины и ответственности. Работала интуитивная логика наказания, которую в обычной жизни применяют к своим детям многие родители: чем больнее будет наказанному – тем меньше шансов, что плохое поведение повторится. Именно эта логика нашла отражение в директиве JCS 1067. Одно из первых обращений фельдмаршала Монтгомери к населению британской оккупационной зоны также содержало пассаж о том, что немцы должны осознать: они сами виновны в своих бедах. Аналогичной точки зрения придерживались многие немецкие эмигранты-антифашисты. «Ни один преступник не исправится, если не признает свою вину, – писал в начале 1946 г. известный публицист Эмиль Людвиг, уехавший из Германии еще в 1930-х. – По этой причине главной нравственной задачей союзников в Германии должно быть пробуждение совести немцев. В силу немецкого характера это можно сделать, только принудив их к уважению и повиновению, политически ограждая и опекая, одновременно объясняя всей нации, почему она несет ответственность за свои прегрешения»[22].

И победители искренне старались этого добиться. На улицах немецких городов появились большие красочные плакаты, изображавшие послевоенные лишения и в стихотворной форме объяснявшие, что винить в них следует рухнувший режим (и самих себя). «Мы теперь как попрошайки – из-за гитлеровской шайки», «Ведрами таскаешь воду? Это Гитлер дал народу!», «В магазине нет еды? Вот нацистские плоды!»[23]. Эффективность подобного рода наглядной агитации была сомнительной. Наказания и в случае с детьми часто не имеют желаемого эффекта, что уж говорить о целом обществе?

Здесь, однако, нужно учитывать, что весной 1945 г. общественности стран-победительниц стала впервые в полной мере известна шокирующая правда о том, что творилось в гитлеровских «лагерях смерти». 11 апреля американцы вошли в Бухенвальд, четыре дня спустя британские войска добрались до лагеря Берген-Бельзен, 29 апреля были освобождены узники Дахау. Фотографии и репортажи из концлагерей потрясли мир. Отношение к немцам в целом резко ухудшилось даже среди тех, кто ранее был склонен отделять народ от режима; идеи коллективной ответственности в той или иной форме стали более популярными. Западная общественность требовала сурового наказания для преступников и в массе своей не желала и слышать о том, чтобы облегчить участь побежденных.

Наказание, разумеется, не должно было исчерпываться трудностями и лишениями, естественным образом вытекавшими из поражения в войне. Победители собирались жестко искоренить причины «плохого поведения» немцев и индивидуально покарать наиболее виновных. Одним из ключевых направлений этой деятельности стала демилитаризация, понимавшаяся в широком смысле: не просто ликвидация всех военных структур, но и уничтожение воинственного духа немцев. «Физическая демилитаризация Германии успешно завершилась, – обратился к населению американской оккупационной зоны со страниц газет командующий вооруженными силами США в Европе генерал Эйзенхауэр. – Однако это еще не гарантирует, что Германия в будущем опять не ввергнет мир в войну. Милитаризм должен быть устранен из сознания немцев»[24]. Во второй половине 1945-го и начале 1946 г. Союзный контрольный совет принял целый ряд соответствующих постановлений. Было запрещено ношение униформ, знаков различия и наград. Распускались все организации и клубы, связанные с военной тематикой (например, общества ветеранов). Запрещались любые праздники и церемонии, носившие милитаристский характер, и «военизированные» виды спорта (к ним относились, в частности, стрельба по мишеням, прыжки с парашютом и даже обычная гимнастика). Библиотеки учебных заведений очищались от «вредных» книг, прославлявших войну. Наконец, в 1947 г. была символически ликвидирована Пруссия – самая крупная из земель, составлявших Германию. Победители считали, что именно она была рассадником авторитарной и милитаристской традиции.

Победители также планировали децентрализацию немецкой экономики – крупные картели и их руководители считались (с немалым на то основанием) соучастниками нацистских преступлений. Однако созданная в августе 1945 г. четырехсторонняя комиссия не смогла прийти ни к какому конкретному решению из-за серьезных разногласий между державами; упорнее всего принцип святости частной собственности отстаивали англичане. Тем не менее американцы, опираясь на собственный опыт разрушения трестов, все же смогли добиться разукрупнения целого ряда предприятий. Прекратили свое существование химический гигант «ИГ Фарбениндустри» и три крупнейших банка, оказались раздроблены рурские металлургические синдикаты. Значительная часть промышленных предприятий, в первую очередь военных, подлежала демонтажу в счет репараций. Хотя «План Моргентау» не был принят, считалось необходимым лишить немцев физической возможности снова штамповать в огромных количествах танки, самолеты и подводные лодки.

При описании политики держав-победительниц в отношении немцев ключевым понятием часто становится денацификация. Это слово обычно употребляют в достаточно узком смысле: наказание людей, совершивших в Третьем рейхе различного рода преступления от имени режима. В действительности под денацификацией победители понимали широкий комплекс мероприятий, направленных на ликвидацию институтов и практик нацистского режима, – от «чистки» системы образования и правовых норм до формирования новых элит, способных построить демократическое государство. При этом денацификация оказывалась неразрывно связана с «перевоспитанием», поскольку на месте разрушенного старого следовало сразу же строить новое. Строго разделить два понятия зачастую оказывалось попросту невозможно. Но с течением времени «перевоспитанию» уделялось все больше внимания, наказанию – все меньше.

Денацификация в широком смысле слова включала отмену всех законов Третьего рейха, ликвидацию партийных структур и учреждений, «очистку» учебных программ в школах и университетах от нацистского содержания. В городах переименовывали улицы и площади, названные в честь нацистских деятелей, со зданий снимали орлов со свастиками. Однако довольно быстро на первый план – и для победителей, и для самих немцев – вышел вопрос выявления и наказания нацистских преступников. Именно эта часть программы денацификации стала наиболее известной и подвергалась самой серьезной критике, именно ее впоследствии громогласно называли провалившейся и неэффективной.

Прежде чем попытаться понять, насколько справедливы эти обвинения, нужно представить всю сложность стоявшей перед победителями задачи. Наказать преступников легко, если речь идет о небольшой горстке злодеев. Однако соучастниками нацистских преступлений – даже если говорить только о конкретных злодеяниях, а не об общей поддержке режима – были многие тысячи, если не миллионы людей. Кого считать преступником? Как определить степень вины каждого из них? Наконец, каким образом получить информацию, необходимую для вынесения приговора? Конечно, можно было судить по сугубо формальным критериям, например членству в НСДАП. Однако на момент окончания войны в нацистской партии состояли 8,5 млн человек, из коих примерно 6 млн оказались в итоге в западных оккупационных зонах. С 1937 г. в НСДАП был взят курс на максимальное расширение, туда буквально заставляли вступать всех, кто занимал сколько-нибудь значимую позицию в обществе (школьных учителей, предпринимателей и так далее). Посадить все 6 млн за решетку? Или пытаться понять, кто «реальный», а кто «номинальный» нацист? А если еще учесть, что далеко не все участники преступлений были членами партии? И где взять людские и материальные ресурсы, чтобы проделать эту огромную работу – точно разобраться в степени вины каждого из многих миллионов? Всеведущей и всемогущей божественной силе это было бы легко, реальным людям – очень сложно.

К этому добавлялся главный вопрос: о цели всего процесса. Здесь-то и возникала дилемма между воздаянием за прошлое и строительством будущего. В рамках первого подхода ключевым был вопрос о том, что человек делал при Гитлере. В рамках второго – о том, что он будет делать в дальнейшем. Представляет ли он угрозу строительству новой Германии? Будет ли он упорно стремиться возродить нацизм? Именно эти вопросы постепенно приобретали ключевое значение.

В общем и целом «персональная» денацификация включала в себя:

● удаление со значимых постов (в администрации, образовании, судебной системе, затем и в бизнесе) людей с нацистским прошлым, часто сопровождавшееся так называемыми автоматическими арестами и интернированием в лагеря;

● суд над главными нацистскими преступниками (знаменитые Нюрнбергские трибуналы);

● судебные процессы над военными преступниками рангом поменьше (проводившиеся как победителями, так и самими немцами);

● массовую проверку германских граждан – анкетирование, затронувшее миллионы людей и оставившее наиболее глубокий след в коллективной памяти.

Денацификация началась еще до того, как отгремели последние залпы войны. В качестве наиболее срочной и важной меры рассматривалась «чистка» элит. Соответствующие действия были согласованы англичанами и американцами осенью 1944 г. Предполагалось сразу же уволить с руководящих должностей и других общественно значимых позиций (судьи, школьные учителя и так далее) всех вступивших в НСДАП до 1933 г. – считалось, что именно до этого момента в партию стремились преимущественно по идейным, а не карьерным соображениям. В дальнейшем американцы сдвинули порог до 1937 г. Обладатели наиболее высоких постов увольнялись автоматически. Эта «чистка» носила временный и чрезвычайный характер: предполагалось, что в ходе дальнейших разбирательств уволенные будут либо реабилитированы и получат право вернуться на свои должности, либо тем или иным способом наказаны за соучастие в преступлениях.

7 июля 1945 г. в американской зоне была издана уточняющая директива, перечислявшая 136 категорий лиц, подлежавших увольнению; речь шла в первую очередь о государственных служащих. В конце сентября ее дополнила еще одна – теперь лицам, не доказавшим свою невиновность, было запрещено занимать руководящие посты или владеть частными фирмами. Поскольку текст был сформулирован довольно расплывчато, это сразу же вызвало хаос и весьма болезненную реакцию множества предпринимателей, вынужденных полностью закрывать свой бизнес или передавать его в руки временных управляющих.

Директива № 24 Союзного контрольного совета от 12 января 1946 г. подтверждала принципы Потсдамского соглашения и устанавливала, что государственные служащие высокого ранга должны автоматически считаться преступниками. Там же перечислялось 99 категорий лиц, которым запрещалось занимать руководящие должности. В итоге в американской оккупационной зоне к марту 1946 г. оказалось уволено около 340 000 человек, в британской – около 170 000.

За увольнением нередко следовал так называемый автоматический арест. После окончания войны в западных оккупационных зонах были помещены в специальные лагеря для интернированных около 280 000 человек (170 000 в американской, 90 000 в британской и 20 000 во французской зоне), которые в силу занимаемых постов считались причастными к нацистским преступлениям. Там, за колючей проволокой, они ожидали рассмотрения своих дел. Контакты с внешним миром были запрещены, режим в лагерях отличался суровостью. Один из арестованных впоследствии вспоминал: «Наши семьи не знали, где мы; нам не разрешалось ни писать письма, ни получать известия. Во время “упражнений” нам было запрещено разговаривать друг с другом. Калорийность пайков была минимальной: за шесть месяцев я похудел на 50 фунтов»[25].

Далеко не все из арестованных были напрямую замешаны в конкретных преступлениях, нередко аресты происходили по доносу, и в немецком обществе было широко распространено представление об «автоматических арестах» как о произволе со стороны победителей. Пребывание в лагерях затянулось до 1948 г., и представители обеих церквей даже выступили с открытым письмом, в котором призвали обратить внимание на положение людей, уже три года находящихся в заключении без суда и следствия. Звучали и сравнения лагерей для интернированных с нацистскими концлагерями – весьма кощунственные, учитывая, что арестованных никто не уничтожал, а порой они питались лучше, чем среднестатистические западные немцы в те же годы.

Автоматические увольнения и аресты сразу же привели к незапланированным, хотя и логичным последствиям. Во многих сферах возник острый дефицит квалифицированных кадров. Так, в одном Франкфурте-на-Майне было уволено около 70 процентов чиновников. Увольнение затронуло также 80–85 процентов школьных учителей и четверть управленцев частных предприятий. Особенно печально обстояли дела в судебной системе: во всем Бремене осталось всего двое судей, которых можно было отнести к категории незапятнанных. Попытка заместить убыль вернувшимися в Германию эмигрантами, противниками нацистского режима и пенсионерами полного успеха не принесла – таких людей попросту не хватало. Дефицит кадров грозил не только косвенными, но и самыми прямыми негативными последствиями: коллапсом уцелевшей инфраструктуры, административным хаосом, производственными авариями. В результате почти сразу же американцам пришлось идти на локальные компромиссы. В печально известном баварском городке Дахау они уже летом 1945 г. оказались перед выбором: лишиться телефонной и телеграфной связи или отказаться от тотального увольнения нацистов из соответствующих служб. В Бремене по просьбе новой городской администрации уже осенью 1945 г. были созданы апелляционные комиссии, где уволенные чиновники и служащие могли оспаривать принятые в отношении них решения; в итоге без работы остались лишь немногим больше 500 чиновников. А с 1948 г. возвращение уволенных на рабочие места приобрело массовый характер, хотя этим людям редко удавалось пробиться на руководящие должности.

Европейские союзники действовали менее радикально: французы уволили лишь около 13 процентов чиновников, а британцы почти не трогали частные компании, понимая, что экономический хаос ударит не в последнюю очередь по самим же оккупационным властям. В Руре попытка уволить связанных с нацистами менеджеров и технических специалистов привела к резкому снижению производительности и авариям на шахтах. В январе 1946 г. 46 шахтеров погибли при аварии в Пайне, в феврале в Унне жертвами еще более масштабной катастрофы стали 418 человек; в итоге в марте денацификация угольной отрасли была полностью прекращена. С Вольфсбургского автомобильного завода (будущий «Фольксваген») британцы уволили 179 человек; спустя несколько месяцев 138 из них пришлось вернуть, чтобы хоть как-то запустить производство.

В других сферах офицеры британских оккупационных администраций на местах нередко игнорировали распоряжения сверху и отказывались увольнять необходимых, с их точки зрения, сотрудников. В результате в конце 1945 г. изрядное количество квалифицированных специалистов и руководителей мигрировали из американской оккупационной зоны в британскую. В конечном счете «чистки» в британской зоне оказались нацелены в первую очередь на то, чтобы удалить из административного аппарата людей, относившихся к оккупантам с откровенной враждебностью и поэтому представлявших непосредственную угрозу. В октябре 1945 г. было издано распоряжение о том, что половину бывших членов НСДАП, работавших в судебной сфере, следует считать «номинальными нацистами», а значит, им позволительно остаться на своих постах. Французы также оказались вынуждены отменять уже принятые решения: после начала учебного года им пришлось вернуть на работу три четверти уволенных учителей. Впрочем, из числа западных союзников именно французы отличались наиболее циничным и прагматичным подходом к вопросу увольнения бывших членов партии.

Такая политика в глазах многих немцев выглядела непоследовательной и подрывала их доверие к процессу денацификации. Определенную роль играло и то, что тактика оккупационных держав существенно различалась: наиболее последовательно действовали американцы, в то время как англичане и французы сосредоточились на поиске и наказании главных преступников. Впрочем, и американцы далеко не всегда придерживались строгих принципов, когда речь шла о действительно ценных кадрах: так, тысячи немецких ученых и инженеров были приняты на работу в США и получили фактический иммунитет от любого преследования. Только в рамках операции «Скрепка» (Paperclip) за океан отправились более полутора тысяч научных сотрудников и технических специалистов, среди которых были и настоящие военные преступники. В привилегированном положении сплошь и рядом оказывались квалифицированные врачи, к услугам которых прибегали победители.

Эти первые шаги показали, насколько сложна была поставленная победителями задача. При всей важности наказания виновных в индивидуальном порядке проблема, как уже говорилось, заключалась в том, чтобы этих виновных определить. Власти Третьего рейха придавали большое значение формальным демонстрациям лояльности, стремясь хотя бы символически вовлечь в поддержку режима как можно больше людей. Многих вынуждали вступать в партию или околопартийные организации под угрозой потери рабочего места. Сама НСДАП была лишь верхушкой айсберга; наряду с ней существовали штурмовые отряды (СА), профессиональные объединения (вроде Национал-социалистического союза юристов), общественные организации (Национал-социалистический корпус автомобилистов)… В результате количество членов нацистских структур составляло восьмизначное число. Еще миллионы мужчин служили в вермахте, и немалая их часть была так или иначе вовлечена в военные преступления. Покарать всех по формальному признаку оказывалось невозможно – это означало бы, что наказанию нужно подвергнуть едва ли не половину немцев. Такая практика привела бы к формированию многочисленного сообщества людей, которые считали бы себя пострадавшими и в штыки воспринимали бы любой новый порядок, возникший с согласия оккупационных держав. Это, в свою очередь, подрывало бы стабильность нового государства, которое в итоге могло оказаться очередной «нелюбимой республикой».

Короче говоря, наказать всех одинаково на основании формальных критериев значило почти наверняка вызвать масштабное недовольство. О каком-либо нормальном функционировании экономики и общества, а также о построении демократии можно было бы сразу забыть. Даже санкции, распространявшиеся на сотни тысяч немцев, которые занимали значимые посты, имели довольно плачевные последствия. Как предельно грубо сформулировал в 1947 г. известный публицист бывший узник Бухенвальда Ойген Когон, многочисленных попутчиков гитлеровского режима можно было либо убить, либо «перевоспитать», сделав из них демократов; третьего не дано. Казалось бы, с нацистскими вожаками дело должно было обстоять значительно проще: их вина являлась вполне очевидной. Однако и здесь на практике все оказалось сложнее, чем можно предположить.

Самым известным эпизодом денацификации, о котором слышал, пожалуй, каждый образованный человек, стал Нюрнбергский трибунал над главными военными преступниками. Он стартовал в ноябре 1945 г. и проходил почти год. С самого начала стоял вопрос о том, не следует ли передать преступников немецкому суду; многие полагали, что это сделало бы приговоры более весомыми в глазах германского общества. Однако победители не доверяли немцам – которые после Первой мировой войны уже обошлись со своими военными преступниками предельно мягко, – и решили самостоятельно решить судьбу нацистской верхушки.

О Нюрнбергском трибунале написано столько книг и статей (в том числе на русском языке), что подробно рассказывать о нем не имеет смысла. Следует лишь подчеркнуть, что ему, помимо всего прочего, придавалось большое символическое значение. Победители хотели осудить не только отдельных преступников, но и целый режим. Нюрнбергский процесс был рассчитан не в последнюю очередь на самих немцев. Задача заключалась в том, чтобы наглядно продемонстрировать преступления режима, внушить отвращение к нему и тем самым внести значимый вклад в «перевоспитание» немецкого общества. Примечательно, однако, что с самого начала из повестки дня оказались исключены преступления, совершенные нацистской верхушкой против самих немцев, – считалось, что они находятся вне сферы ответственности победителей.

Процесс неизбежно подразумевал ответ на ключевой вопрос о виновности. В какой степени немецкий народ являлся соучастником гитлеровских преступлений? В своей вступительной речи главный обвинитель от США Роберт Джексон сформулировал то, что можно в определенной степени назвать официальной позицией победителей:

Мы хотим также, чтобы все поняли, что мы не собираемся обвинять весь германский народ. Мы знаем, что нацистская партия пришла к власти не потому, что за нее голосовало большинство немецких избирателей. Мы знаем, что она пришла к власти в результате порочного союза между самыми экстремистскими нацистскими заговорщиками, самыми необузданными германскими реакционерами и самыми агрессивными германскими милитаристами. Если бы германский народ добровольно принял нацистскую программу, не понадобились бы штурмовые отряды, созданные в первые же дни после прихода этой партии к власти, не понадобились бы концентрационные лагери или гестапо, которые были организованы сразу же после того, как государственная власть перешла в руки нацистов…

Германский народ должен знать, что американский народ не хочет держать его в страхе и не испытывает к нему ненависти. Немцы действительно научили нас ужасам современной войны. Но развалины городов и сел от Рейна до Дуная говорят о том, что мы так же, как и наши союзники, оказались способными учениками. Нас не устрашила военная мощь и воинское уменье немцев. Мы не признаем, что они являются зрелым народом с политической точки зрения. Однако мы уважаем способности немцев в области мирных искусств, их знания в области техники, а также самодисциплинированность, уменье продуктивно работать и трезвость, присущие германскому народу…

Конечный результат нацистской агрессии таков, что Германия обращена теперь в руины. Легкость, с какой нацисты давали слово от имени германского народа и затем без колебаний бесстыдно нарушали его, завоевала германским дипломатам репутацию двуличных людей, и это обстоятельство будет служить им помехой на многие будущие годы.

Надменность, с которой нацисты кричали о себе как о «расе господ», на многие поколения вперед явится основанием для народов всего мира упрекать в этом немцев.

Нацистский кошмар придал самому слову «немец» новое и зловещее значение, которое будет ассоциироваться с этим словом еще целые столетия. Сами немцы не меньше, чем остальной мир, имеют свой счет для того, чтобы предъявить его подсудимым[26].

Как показало будущее, прогнозы по поводу «целых столетий» и «многих поколений» оказались излишне пессимистичными. Однако таково свойство человеческой психики: мы недооцениваем скорость изменений в человеческом (в том числе своем собственном) мышлении. Но нам сейчас важнее не прогноз, а расстановка акцентов. Джексон, с одной стороны, отделял основную массу немцев от режима и объявлял их в известной степени жертвами гитлеровской банды. С другой стороны, он отказывал немцам в политической зрелости и констатировал, что в глазах всего мира Германия еще долго будет ассоциироваться с нацизмом. Это был ясный сигнал немецкому обществу: вам не будут мстить, вы имеете шанс исправиться, однако на быстрое забвение и прощение надеяться не стоит.

Была ли эта политика результативной? Вопрос об отношении рядовых немцев к Нюрнбергскому трибуналу остается спорным по сей день. Иностранные журналисты, посещавшие западные оккупационные зоны, писали о широко распространенном равнодушии и отсутствии интереса к судебному процессу. Опросы, проводившиеся американцами, рисуют несколько иную картину: подавляющее большинство немцев утверждали, что следят за газетными репортажами из Нюрнберга и узнали из материалов процесса нечто новое для себя. При этом 72 процента были согласны с тем, что победители имеют право судить нацистских преступников. Впрочем, согласно данным тех же опросов, уровень поддержки быстро снижался: если в конце 1945 г. всех подсудимых считали виновными 70 процентов опрошенных, то год спустя – только 50 процентов. Однако, как уже говорилось выше, эти цифры можно интерпретировать по-разному: неизвестно, изменились ли настроения немцев или те, кто в первые послевоенные месяцы сторонился участия в опросах или предпочитал врать, постепенно стали говорить то, что думали.

Вопрос о том, как Нюрнбергский трибунал повлиял на происходившие в немецком обществе процессы в долгосрочной перспективе, также вызывает споры. На одном краю спектра – представление о нем как о «наиболее важном послевоенном факторе, создавшем демократическую и процветающую Западную Германию»[27]. На другом – мнение, что влияние Нюрнбергского трибунала на западногерманское общество было скорее незначительным. Действительно, с одной стороны, трибунал наглядно продемонстрировал преступную сущность нацистского режима; лишь меньшинство немцев усомнились в правдивости доказательств, приведенных обвинителями. С другой стороны, он помог закрепить в общественном сознании представление о том, что виновниками преступлений Третьего рейха была лишь горстка высокопоставленных нацистов. Американский публицист Милтон Майер, проведший несколько месяцев в послевоенной Германии, писал: «Нюрнбергский метод убедить их в собственной вине был ошибочным. Проблема не в том, что послание не дошло до них – оно просто не имело фундаментального эффекта. Его воспринимали как наказание за проигранную войну»[28].

Гораздо меньше, чем суд над главными военными преступниками, известны последующие Нюрнбергские процессы. Второй международный трибунал, где на скамье подсудимых должны были оказаться представители деловых кругов, не состоялся из-за сопротивления британцев. Но американские оккупационные власти, полные решимости покарать нацистские элиты, в 1946–1949 гг. последовательно судили представителей различных профессиональных групп: от врачей и дипломатов до промышленников и генералов. Главный обвинитель Телфорд Тейлор сформулировал цель этих процессов следующим образом: «Немецкий народ пока не имеет представления о том, как глубоко преступное безумие нацизма проникло в каждый аспект жизни немцев и какими разрушительными были последствия. Наша задача – объяснить им это»[29]. Американцам важно было продемонстрировать не только соучастие подсудимых в конкретных преступлениях, но и преступный характер их деятельности в целом, нарушение всех мыслимых профессиональных стандартов: ученые занимались политически мотивированной псевдонаукой, дипломаты извратили саму суть дипломатической деятельности, солдаты совершали военные преступления и так далее.

В декабре 1946 г. начался первый процесс. Перед судом предстали 23 немецких медика, участвовавшие в таких жутких преступлениях, как массовая эвтаназия инвалидов, насильственная стерилизация, жестокие опыты над узниками концлагерей. В августе 1947 г. семеро были приговорены к смертной казни, пятеро к пожизненному заключению, четверо к тюремным срокам от 10 до 20 лет, семеро оправданы.

Эти процессы оказались куда менее зрелищными и вызвали меньший интерес, чем международный трибунал. «Звездные» юристы вернулись в США, их место заняли не столь опытные коллеги, искренне стремившиеся наказать преступников, но не всегда располагавшие необходимыми для этого ресурсами. На стороне подсудимых, в свою очередь, сплошь и рядом оказывались сильные команды адвокатов, которые мастерски организовывали защиту. Это приводило к сравнительно высокой доле оправдательных или компромиссных приговоров. Легче всего отделались предприниматели: в стане победителей всерьез опасались, что осуждение германского капитализма станет символическим приговором капитализму как таковому. Летом 1948 г. по делу химического гиганта «ИГ Фарбениндустри» судьи вынесли решение, подразумевавшее, что капитаны немецкой экономики виновны не больше, чем среднестатистический немец.

Последний, двенадцатый процесс – над нацистскими дипломатами – завершился в апреле 1949 г. К этому моменту уже чувствовалось влияние холодной войны: все большее число американцев видели, например, в немецких генералах потенциальных собратьев по оружию. Обвинения в ходе американских Нюрнбергских процессов были предъявлены в общей сложности 185 подсудимым, вынесено 177 приговоров. Двадцать пять человек были приговорены к смертной казни (12 приговоров приведено в исполнение), 20 к пожизненному заключению, 97 к различным тюремным срокам, один к конфискации имущества, 35 оправданы.

Довольно любопытны стратегии защиты, которые выбирали подсудимые. В общем и целом они сводились к семи основным вариантам:

● «Я ни о чем не знал». Самым простым вариантом было отрицание какого-либо соучастия в преступлениях. Поскольку стороне обвинения часто не хватало необходимых ресурсов, не всегда удавалось своевременно обнаружить документы, недвусмысленно доказывавшие факт осведомленности и даже прямого участия подсудимого в нацистских злодеяниях.

● «То, что я делал, было совершенно законным». Аргумент, который использовался постоянно: закон обратной силы не имеет, поэтому нельзя судить человека за то, что на момент совершения не являлось преступлением. Nullum crimen, nulla poena sine lege («Нет ни преступления, ни наказания, если они не предусмотрены законом»), как говорят юристы. Ситуация была предсказуемой, поэтому сторона обвинения старалась с самого начала действовать таким образом, чтобы затруднить защите использование этого аргумента. Тем не менее он часто звучал и нередко принимался судом.

● «Я просто выполнял приказы». Такая интерпретация подразумевала, что ответственность за преступный приказ несет не тот, кто его исполнил, а тот, кто его отдал. Часто подсудимые жаловались на то, как тяжко им жилось и какие страшные кары ждали их в случае ослушания. Дескать, судьи приехали из сытой демократической Америки, не представляют себе реалий Третьего рейха и не знают, что сделали бы с исполнителями, если бы те отказались хоть что-нибудь исполнять. Поскольку в распоряжении суда времени было не так много, не всегда удавалось доказать, что в большинстве случаев ничего особенно страшного с «отказником» не случилось бы; максимум – обошли бы повышением.

● «Я просто выполнял свой профессиональный долг». Этот аргумент был распространен среди чиновников, военных, юристов и ученых. Дескать, я генерал, мне по профессии положено составлять планы кампаний, готовиться к войне и воевать, что вы от меня хотите-то? На первый взгляд, тот же аргумент «я просто выполнял приказы», но на самом деле есть принципиальное отличие. Про «профессиональный долг» обычно говорили те, кто своей работой на высоких постах помогал нацистам осуществлять свои преступления. И речь здесь шла не о санкциях за возможное ослушание, а о «нормализации» этой работы: я просто выполнял свои обычные рабочие обязанности, а что это происходило в Третьем рейхе – ну, извините, страну не выбирают. Определенное зерно истины в этом было: в том смысле, что в рамках исторически сложившегося менталитета немецкого чиновника высшей добродетелью считалось выполнение своих профессиональных обязанностей при любых условиях. Поэтому многие подсудимые совершенно искренне не понимали, в чем, собственно говоря, их обвиняют.

● «Я был идеалистом». Такой аргумент чаще всего приводили непосредственные участники самых жестоких нацистских преступлений. В частности, об этом любили говорить эсэсовские чины: «Я верил во все светлое, меня вдохновляли великие идеи, а Гиммлера я изначально не любил». Конечно, это мало кого убеждало, но была ли в их положении возможность придумать что-нибудь получше?

● «А вы сами не лучше». Этот вариант в основном применялся, когда речь заходила о военных преступлениях и использовании подневольного труда. В ряде случаев аргумент был предсказуем, поэтому соответствующие кейсы просто не выносились на рассмотрение. В других ситуациях судьи обоснованно говорили, что tu quoque («ты тоже») считался некорректным аргументом в споре еще у древних римлян.

● «Я старался не допустить худшего». Это был очень распространенный аргумент среди чиновников, юристов и ученых. Я работал нацистским судьей? Ну, это для того, чтобы сохранить хоть какое-то нормальное правосудие в стране. Я дал противнику режима семь лет? Ну, понимаете, если бы на моем месте был нацист, он дал бы все пятнадцать. И вообще, нацисты мне не нравились, и я тайно держал в кармане фигу. Во время процесса над бароном фон Вайцзеккером (отцом будущего федерального президента), который в 1938–1943 гг. был статс-секретарем в министерстве иностранных дел, защита разошлась настолько, что заявила: ведущие немецкие дипломаты активно мешали Гитлеру развязать войну и даже совершали, по сути, госизмену. Дескать, они пытались перед Мюнхеном намекнуть англичанам, что те должны занять более жесткую позицию (и только непроходимая тупость и нечувствительность британцев помешали героическим германским дипломатам обуздать собственного фюрера). Судьи иногда просто лишались дара речи от того, с какой наглостью подсудимые утверждали, что на своих высоких должностях «боролись с нацизмом». А адвокаты ухитрялись найти немало свидетелей, готовых подтвердить, что так оно все и было. Однако пары документов иногда хватало, чтобы доказать реальное прямое соучастие подсудимого в преступлениях.

Только что упомянутый случай Вайцзеккера сам по себе настолько примечателен, что на нем имеет смысл остановиться подробнее. Родившийся в 1882 г., барон в кайзеровские времена служил в военно-морском флоте, участвовал в знаменитом Ютландском морском сражении. В 1919 г. его неожиданно назначили военно-морским атташе в Нидерландах. Это назначение оказалось судьбоносным: год спустя Вайцзеккер поступил на дипломатическую службу и начал делать успешную карьеру. К моменту прихода к власти нацистов он был германским посланником в Норвегии. Как и подавляющее большинство коллег, Вайцзеккер не стал подавать в отставку; впоследствии он разъяснял, что намеревался служить не Гитлеру, но Германии. Как бы то ни было, новый режим ему во многом импонировал: Вайцзеккер был сторонником великодержавной политики и немецкой гегемонии в Европе.

Его карьера шла в гору, в 1937 г. его назначили руководителем ключевого политического департамента министерства иностранных дел, в 1938 г. – статс-секретарем (высшая ступень в чиновничьей карьере). В том же году Вайцзеккер вступил в НСДАП и был принят в СС. Он пользовался полным доверием Гитлера и Риббентропа, принимал самое активное участие в подготовке аншлюса Австрии и Мюнхенского соглашения, лишь иногда пугаясь слишком рискованной политики нацистов. Пару раз он подавал прошение об отставке, но оно неизменно отклонялось, и Вайцзеккер спокойно продолжал выполнять свои обязанности. После войны он утверждал: уйти со своего поста значило бы «поступить как команда, которая в шторм покидает палубу корабля, заметив, что капитан сошел с ума»[30]. Так оправдывались многие: дескать, мы должны были оставаться на своих постах, чтобы предотвратить худшее, спасти Германию, восстанавливать ее после войны. Даже если нечто подобное говорилось искренне, вполне очевидно, что по существу это была не более чем отговорка.

Вайцзеккер оставался на своем посту до 1943 г., когда его по собственному желанию перевели на должность германского посла в Ватикане. Вопреки его послевоенным утверждениям, он прекрасно знал о программе уничтожения европейских евреев и даже участвовал в ней, помогая организовывать депортацию из оккупированных стран. Не проявляя инициативы, Вайцзеккер, однако, послушно исполнял приказы нацистского руководства. В 1942 г. ему было присвоено звание бригадефюрера СС. В Нюрнберге в 1949 г. Вайцзеккера приговорили к семи годам лишения свободы за участие в депортации в Освенцим французских евреев. Время в тюрьме бывший статс-секретарь использовал для того, чтобы написать мемуары, в которых выставлял себя важной фигурой Сопротивления. В действительности Вайцзеккер был в лучшем случае участником небольшого кружка дипломатов, считавших гитлеровскую политику развязывания войны слишком рискованной, и то весьма недолгое время. Осенью 1950 г. его по амнистии отпустили на все четыре стороны. Эту биографию нельзя назвать исключением – скорее она была довольно типичной для представителей германской высшей бюрократии.

Но вернемся к Нюрнбергским процессам. По понятным причинам судьи с недоверием относились к аргументам обвиняемых, но принимались ли эти аргументы обществом? Опросы фиксировали растущий скепсис западных немцев по отношению к происходившему в Нюрнберге. В конце 1940-х 38 процентов оценивали новые процессы позитивно, 30 процентов считали их нечестными, 40 процентов заявляли о том, что выносимые приговоры слишком суровы. Восприятие процессов во многом определялось сознательным или бессознательным стремлением многих немцев возложить всю вину за преступления Третьего рейха на узкий круг ближайших сподвижников Гитлера. Главный Нюрнбергский трибунал, казалось, отвечал этому стремлению, в то время как последующие процессы – напротив.

Суды над нацистскими преступниками проводились победителями и в других городах. В первую очередь речь шла о преступлениях, совершенных в отношении граждан стран-победительниц (жестокое обращение с военнопленными, использование подневольного труда и так далее). Из 95 000 дел, рассмотренных трибуналами победителей по всей Европе, на Германию и Австрию пришлось около 9000. Французы организовали в своей зоне оккупации единый трибунал в Раштатте. Американцы проводили суды в Дармштадте, Людвигсбурге и Дахау. В рамках «процессов Дахау», продолжавшихся с ноября 1945 по август 1948 г., перед судом предстало в общей сложности 1672 человека из персонала печально известного концлагеря, 426 из них получили смертные приговоры (впрочем, не все они были приведены в исполнение). Британцы в 1945 г. провели суд над администраторами и охранниками лагеря Берген-Бельзен и вынесли 11 смертных приговоров. Возможность судить немецких граждан за преступления, совершенные во времена Третьего рейха, победители сохраняли за собой вплоть до 1955 г., хотя чем дальше, тем реже к ней прибегали.

В ноябре 1945 г. был издан закон Союзного контрольного совета, предусматривавший восстановление деятельности немецких судебных органов. Естественно, все судьи-нацисты и участники нацистских преступлений исключались. Эти ограничения пришлось уже в 1946 г. неоднократно смягчать. Тот же закон разрешил оккупационным державам передавать в немецкие суды дела о нацистских преступлениях. В первую очередь речь шла о тех случаях, когда жертвами были немецкие граждане. Разные западные державы и здесь действовали по-разному: американцы передали только те дела, где преступления являлись таковыми по немецким же законам, британцы действовали медленнее, но с лета 1947 г. передали немецким судам все дела о преступлениях против немецких граждан, у французов процесс передачи выглядел довольно хаотично. Всего за 1945–1949 гг. в западных зонах состоялось 14 000 процессов такого рода: среди обвинений на первом месте шли политические доносы, на втором – преступления против политических оппонентов, на третьем – события пресловутой «хрустальной ночи» (масштабных еврейских погромов в ноябре 1938 г.).

Но наиболее глубоко немецкое общество было затронуто массовым анкетированием, получившим неофициальное название «Нюрнберг маленького человека». Именно его называли денацификацией в узком смысле этого слова – когда говорили, что человек «прошел денацификацию» или «был оправдан по результатам денацификации». Формулировка, строго говоря, не слишком корректная, но настолько общеупотребительная, что и мы будем ею время от времени пользоваться.