Тема преемственности элит начала широко обсуждаться в ФРГ лишь в конце ХХ в., когда большинство действующих лиц уже сошли в могилу. Разумеется, высокопоставленные функционеры НСДАП или высшие чины СС не имели в послевоенной Германии шансов на успешную карьеру. Однако те, кого можно назвать представителями профессиональных элит, – военные, дипломаты, публицисты, юристы, врачи, ученые – пережили «час ноль» безболезненно, если демонстрировали хотя бы минимальную лояльность к новому строю. В 2001 г. в ФРГ под редакцией крупного историка Норберта Фрая вышли сначала серия документальных фильмов, а затем и книга «Элиты Гитлера после 1945 года» (Hitlers Eliten nach 1945). Там наглядно показано, как многие профессионалы в самых разных областях спокойно продолжили свою карьеру, словно ничего и не случилось.

Чтобы представить себе масштабы этого явления, достаточно привести лишь некоторые цифры. Летом 1949 г. в городских администрациях Верхней Баварии бывшие члены НСДАП составляли 42 процента чиновников, бывшими нацистами являлись 60 процентов баварских судей и 76 процентов прокуроров. В британской оккупационной зоне 80 процентов судей когда-то имели членские билеты НСДАП. В федеральных органах власти люди с коричневым прошлым сплошь и рядом составляли львиную долю руководящих кадров. К примеру, в 1953 г. 60 процентов всех глав департаментов в министерствах ФРГ являлись бывшими членами НСДАП. Среди верхушки внешнеполитического ведомства почти половина имела в прошлом партийный билет. Аденауэр в 1951 г. заявил на встрече с журналистами: «Мы нанесем стране больший ущерб, если создадим министерство из господ, которые полны благих намерений и обладают прекрасными качествами, но ничего не понимают в этом деле»[129]. Год спустя он высказался по тому же вопросу в парламенте: «Невозможно создать внешнеполитическое ведомство, если хотя бы поначалу на руководящих постах не будет людей, которые хоть что-то да понимают в прежней истории… Думаю, нам пора закончить со всем этим вынюхиванием нацистов. Стоит раз начать – не знаешь, где остановишься»[130].

Здесь нужно сделать одну важную оговорку. Наличие у человека в прошлом партийного билета НСДАП или даже факт его пребывания на высокой должности и соучастия в преступлениях Третьего рейха сами по себе еще не говорили ничего определенного о его текущих взглядах. При словах «бывший нацист» или «коричневое прошлое» мы невольно представляем себе неисправимого фанатика, который носит у сердца фото Гитлера и прячет в шкафу эсэсовский мундир, чтобы надеть его в первый подходящий момент. На самом деле этот стереотип далеко не всегда отражал реальность. И дело не в том, что бывшие партайгеноссе после 1945 г. раскаивались и меняли свое мировоззрение (хотя такое, конечно, тоже бывало). Просто в любой стране и при любом государственном строе существует масса оппортунистов и карьеристов, готовых принять любые правила игры, лишь бы это способствовало их личному процветанию. Поклонниками Гитлера они оставались лишь до тех пор, пока он сам оставался у власти, и ни секундой дольше.

Конечно, «вечно вчерашние» среди бывших членов НСДАП присутствовали в немалом количестве. Речь идет не столько о фанатичных нацистах в узком смысле слова, сколько о носителях того комплекса авторитарных и националистических идей, который был широко распространен в германских элитах еще при последних Гогенцоллернах и немало облегчил Гитлеру задачу прихода к власти и стремительного построения тоталитарной диктатуры. Кроме того, эти люди были совершенно не заинтересованы в «проработке прошлого» и яростно сопротивлялись всему, что могло разорвать «заговор молчания», включая студенческие движения и свободную критическую прессу. Здесь интересы убежденных нацистов и оппортунистов-хамелеонов полностью совпадали.

Своего рода «парадным» примером наличия в высшем руководстве ФРГ людей с коричневым прошлым считают Ганса Глобке. Он родился в 1898 г. в зажиточной семье, в годы Первой мировой воевал на Западном фронте, затем отучился на юриста, начал строить карьеру в министерстве внутренних дел, где спокойно проработал все 12 лет существования тысячелетнего рейха. Участвовал в подготовке множества законодательных актов и распоряжений, в том числе первого обширного официального комментария к печально известным Нюрнбергским расовым законам 1935 г., юридически превращавшим евреев в граждан второго сорта. Позднее стал автором закона, который обязал евреев носить дополнительные имена Израэль и Сара, чтобы их легче было распознать. В 1938 г. Глобке получил ранг министерского советника. Тогда же он подал заявку на вступление в НСДАП, однако ее отклонили на том основании, что до 1933 г. он был членом католической партии Центра и потому считался не вполне благонадежным. Подозрения были небеспочвенными: Глобке поддерживал контакт с лидерами консервативного Сопротивления, хотя активно в их деятельности не участвовал. Искренне ли он дистанцировался от нацизма или просто не хотел ставить на одну лошадку, мы уже вряд ли когда-нибудь узнаем.

После войны Глобке ненадолго был интернирован, а в 1947 г. в ходе денацификации зачислен в категорию «невиновные». Причина банальна: масса «персильных удостоверений», в том числе от известных людей с безупречной репутацией. Он даже успел поучаствовать в Нюрнбергских трибуналах в качестве свидетеля – причем как со стороны обвинения, так и со стороны защиты.

В 1949 г. Глобке приступил к работе в только что созданной администрации федерального канцлера, а четыре года спустя возглавил ее, став одной из ключевых фигур в государственном аппарате ФРГ и ближайшим помощником Конрада Аденауэра. Это назначение с самого начала критиковалось как американцами, так и западногерманской общественностью, не говоря уже о советском блоке. Публичные атаки на Глобке – а следовательно, и на федерального канцлера – не прекращались многие годы. Тем не менее Аденауэр неизменно поддерживал своего ближайшего помощника, и в результате тот ушел на пенсию только в 1963 г. – по возрасту, почти одновременно с выходом в отставку самого канцлера.

Что заставляло главу правительства действовать таким образом? Иногда канцлер ссылался на то, что Глобке не был членом партии и успешно прошел денацификацию, иногда прямо заявлял: грязную воду не выливают, покуда нет чистой. В реальности «дело Глобке» стало для него вопросом принципа. Во-первых, Аденауэр таким образом публично демонстрировал, что у каждого «заблуждавшегося» в новом государстве есть второй шанс. Во-вторых, поскольку Глобке стал излюбленной мишенью восточногерманской пропаганды, его увольнение могло быть воспринято как признак чувствительности федерального правительства к критике с востока, чего канцлер допустить никак не мог.

По сегодняшний день неизвестно, был ли Глобке убежденным нацистом и как он относился к Гитлеру. Скорее всего, речь в данном случае шла о среднестатистическом прусском чиновнике, который отличался консервативными убеждениями, не симпатизировал евреям и считал пунктуальное выполнение служебных обязанностей в любых условиях священным долгом. Очень многих немецких чиновников, включая Глобке, такое мировоззрение привело к соучастию в преступлениях нацистского режима. Лишь немногие из них сочли необходимым публично осмыслить свое прошлое; Глобке к их числу не относился. Вероятно, он до самого конца жизни был уверен в том, что все делал правильно.

Менее удачно сложилась карьера Эмиля Эриха. Также выходец из зажиточного среднего класса, он вступил в нацистскую партию еще в 1930 г. и играл большую роль в создании и развитии Зарубежной организации НСДАП. В 1937 г. Эрих поступил на службу в министерство иностранных дел и дослужился до советника 1-го класса. Кроме того, в 1943 г. он был произведен в ранг оберштурмфюрера СС, а год спустя переведен на работу в партийную канцелярию.

Может показаться удивительным, но, проведя три года в лагере для интернированных, Эрих в итоге оказался зачислен в категорию «невиновные». Причиной вновь стала пачка «персильных удостоверений», свидетельствовавших, что подсудимый изо всех сил помогал жертвам режима. В 1949 г. Эрих оказался чиновником одного из федеральных министерств. Однако уже через несколько месяцев разразился скандал: социал-демократы в парламенте открыто атаковали федеральное правительство за прием на работу нацистских преступников. Тут даже Аденауэр был вынужден признать, что Эрих – не слишком подходящая кандидатура, и уволить его. Впрочем, это не помешало Эриху в дальнейшем сделать карьеру в администрации федеральной земли Нижняя Саксония; в 1973 г. он мирно ушел на пенсию в ранге советника министерства.

Похожим образом обстояли дела в дипломатическом корпусе ФРГ. В 2010 г. на прилавках немецких книжных магазинов появился увесистый – без малого 900 страниц – том под названием «Ведомство и прошлое: германские дипломаты в Третьем рейхе и Федеративной Республике» (Das Amt und die Vergangenheit: Deutsche Diplomaten im Dritten Reich und in der Bundesrepublik). Написал книгу квартет именитых историков, которые убедительно доказали, что, во-первых, министерство иностранных дел в Третьем рейхе активно участвовало в нацистских преступлениях, а во-вторых, многие гитлеровские дипломаты безболезненно перекочевали во внешнеполитическое ведомство ФРГ. Книга стала небольшой сенсацией и вызвала ожесточенные споры. Никого из участников описываемых событий уже давно не было в живых, но тема преемственности элит продолжала оставаться болезненной.

Современники шутили про западногерманское внешнеполитическое ведомство: при Аденауэре там работает больше нацистов, чем при Гитлере. Дипломатам старой школы удалось быстро восстановить тот корпоративный дух, который существовал в германском дипломатическом корпусе еще в конце XIX в. Процветало кумовство: оказавшиеся «внутри» активно лоббировали назначение бывших коллег. Человек со стороны имел мало шансов сделать успешную карьеру.

Одним из главных виновников этой ситуации был Герберт Диттман, поступивший на дипломатическую службу еще при Веймарской республике и занимавший ряд важных постов в министерстве иностранных дел Третьего рейха. В частности, он координировал деятельность МИДа и министерства оккупированных восточных территорий, созданного после вторжения гитлеровцев в СССР. После войны Диттман некоторое время работал в судебной системе, в 1949 г. вновь вернулся на дипломатическую работу, а два года спустя возглавил кадровую службу внешнеполитического ведомства. При нем бывших нацистов начали принимать на службу в таких количествах, что это вызвало скандал в прессе. В конце 1951 г. началось парламентское расследование. Бундестаг настоятельно рекомендовал Аденауэру уволить Диттмана, однако канцлер лишь убрал его с глаз долой, отправив консулом в Гонконг. А когда скандал подзабылся, Диттман смог вернуться в Бонн и с 1958 г. продолжил карьеру в центральном аппарате внешнеполитического ведомства, дослужившись до высокой должности заместителя статс-секретаря.

Другой характерный пример – Франц Крапф, представитель молодого поколения германских дипломатов, начавший работу во внешнеполитическом ведомстве во времена Третьего рейха в 1938 г. К этому моменту Крапф уже был членом СС (с 1933 г.) и НСДАП (с 1936 г.). Некоторое время он работал в дипломатических представительствах в Египте и Советском Союзе, с 1940 по 1945 г. служил секретарем германского посольства в Токио. Убежденный национал-социалист, Крапф тем не менее получил при денацификации статус «невиновный» и в 1951 г. поступил на службу в только что созданное внешнеполитическое ведомство ФРГ. Официально считалось, что он не принадлежал к числу активных национал-социалистов. Впереди его ждала прекрасная карьера: начальник восточного отдела в центральном аппарате, посол в Токио, постоянный представитель при штаб-квартире НАТО в Брюсселе. В 1976 г. он спокойно ушел на пенсию. Только смерть Крапфа в 2004 г. привлекла внимание к его персоне: министр иностранных дел Йошка Фишер отказался почтить память усопшего из-за его коричневого прошлого, что стало первым прецедентом такого рода в истории германского МИДа.

Впрочем, чиновникам в целом приходилось сложнее, чем представителям других профессиональных элит. У бывших соучастников преступлений оказывалось немного шансов занять действительно высокие государственные посты, где они неизбежно попадали под огонь критики со стороны оппозиции. Время от времени их приходилось со скандалом увольнять. А дипломатам с коричневым прошлым нужно было считаться также и с тем, что очередное назначение за рубеж могло отмениться из-за негативной реакции принимающей стороны. Такое случилось, например, с Петером Пфайффером, которого в 1954 г. назначили западногерманским наблюдателем при ООН, но в последний момент вынуждены были отозвать. Иначе обстояло дело с другими профессиональными сообществами, где сплошь и рядом коричневое прошлое не становилось серьезным препятствием для блестящей карьеры.

В особенности это было характерно для западногерманского офицерского корпуса. Как уже говорилось, при создании западногерманских вооруженных сил в середине 1950-х гг. политикам пришлось прибегнуть к помощи бывших офицеров вермахта: другого квалифицированного кадрового резерва в ФРГ попросту не было. Укоренившийся в общественном сознании и официально принятый миф о «чистом вермахте», который якобы не участвовал в преступлениях нацизма, эффективно блокировал любые вопросы о прошлом западногерманской военной верхушки. Если поначалу на ключевые посты старались назначать офицеров, близких к заговору 20 июля, то очень скоро эта практика ушла в прошлое. В конце 1950-х в бундесвере служило почти 15 000 офицеров, из них 12 500 носили офицерские погоны еще в Третьем рейхе, а 300 и вовсе были эсэсовцами. Все без исключения генералы и адмиралы также служили в вермахте. Новый старый генералитет не видел никакой необходимости в переосмыслении собственного прошлого, гордился недавними «боевыми заслугами» и стремился придать западногерманской армии черты вермахта. Первый инспектор сухопутных войск генерал Ганс Рёттигер в 1956 г. при посещении военного училища заявил: «Вопреки всем препонам мы восстановим танковые войска в прежнем ключе»[131]. Борьба за демократизацию бундесвера будет в итоге идти с переменным успехом несколько десятков лет.

Разумеется, наиболее крупные гитлеровские военачальники, такие как Манштейн или Кессельринг, не могли оказаться в рядах западногерманских вооруженных сил. Слишком одиозными были эти фигуры, слишком хорошо известны их преступления. Не имели шансов и неисправимые нацисты вроде пилота-штурмовика Ганса-Ульриха Руделя, широко известного «героя» геббельсовской военной пропаганды. Первую скрипку при создании бундесвера играли генералы второго плана, не слишком известные широкой общественности.

Первым генеральным инспектором бундесвера – именно так назывался в новой армии высший военный пост – стал Адольф Хойзингер. Кадровый штабной офицер, участник Первой мировой войны, он встретил 1939 г. в составе операционного отдела генерального штаба Верховного командования сухопутных сил в Берлине. В 1940 г. он возглавил этот отдел. Хойзингер участвовал в планировании основных военных кампаний, включая нападение на Советский Союз. Во время войны против СССР он координировал борьбу с партизанами на оккупированных территориях, которая велась с небывалой жестокостью, в том числе в отношении мирного населения. Во время покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. Хойзингер стоял рядом с фюрером и получил серьезное ранение; еще не оправившись от него, был арестован гестапо за связь с заговорщиками, однако вскоре отпущен, поскольку никаких доказательств его соучастия обнаружить не удалось. В 1952 г. он занял ключевой пост в так называемом Ведомстве Бланка, занимавшемся подготовкой к созданию западногерманской армии. Вплоть до 1961 г. Хойзингер занимал важнейшую позицию в бундесвере, а затем возглавил военный комитет НАТО.

Другая ключевая фигура ранней истории бундесвера – генерал-лейтенант Ганс Шпайдель – мог похвастаться активным участием в заговоре против Гитлера и несколькими месяцами тюремного заключения. Только окончание войны спасло его от казни. Однако, если копнуть немного глубже, в прошлом Шпайделя обнаруживались жестокие меры против деятелей французского Сопротивления и участие в депортации французских евреев. Это было характерно для многих высокопоставленных офицеров и генералов вермахта: они прекрасно знали о военных преступлениях (хотя впоследствии это отрицали) и ничего не делали для того, чтобы их предотвратить. «Я только выполнял приказ» – так звучала характерная отговорка, которую в ФРГ обычно принимали без дальнейших вопросов.

В отличие от военных, юристы все же время от времени попадали под огонь критики и вынуждены были расплачиваться карьерами – иногда через многие годы после войны. Пауль Раймерс, член НСДАП с 1933 г., работал сначала в берлинском «специальном» суде (в таких судах дела рассматривались в ускоренном порядке, без соблюдения нормальной процедуры), а в 1943 г. стал членом печально известной Народной судебной палаты, занимавшейся политическими делами. Здесь Раймерс судил тех, кого обвинили в пораженчестве; достоверно известно, что им было вынесено более полутора сотен смертных приговоров. После войны судье пришлось выступать в роли подсудимого: сначала он два года провел в лагере для интернированных, а затем предстал перед судебной палатой, зачислившей его в категорию III – «незначительно виновный». Раймерс возмутился, подал апелляцию и был переквалифицирован в попутчики. В 1954 г. он, вооружившись всеми необходимыми рекомендациями, триумфально вернулся в судебную систему и девять лет работал судьей, после чего спокойно отправился на пенсию. Только к началу 1980-х западногерманское правосудие добралось наконец до своего служителя. В 1984 г. Раймерс повесился, чтобы избежать суда.

Одновременно с Раймерсом в 1933 г. в нацистскую партию вступили тысячи других немецких судей и прокуроров. Одним из них был Эрнст Кантор. С 1936 г. он работал в системе военных судов, а в 1943–1945 гг. служил главным судьей в оккупированной Дании. К концу войны на руках Кантора была кровь более чем ста участников датского Сопротивления. Это не помешало ему в ходе денацификации получить статус «невиновный» и вернуться в 1947 г. в судебную систему. С 1951 г. он работал в министерстве юстиции, а в 1958 г. получил назначение в Федеральный суд – верховный судебный орган ФРГ. Правда, год спустя его спешно отправили на пенсию. Причиной этой и некоторых других отставок стала информационная кампания, развернутая руководством ГДР: в 1957 г. в Восточном Берлине вышла брошюра под хлестким названием «Вчера кровавые судьи Гитлера – сегодня элита боннской юстиции». На ее страницах читатели могли найти краткие биографии 118 действующих западногерманских юристов, участвовавших в преступлениях нацистов. Неизвестно, как отреагировали бы в Бонне на выпад из ГДР (скорее всего, никак), однако содержавшиеся в брошюре факты привлекли внимание держав-победительниц, в первую очередь британского руководства и общественности. Волей-неволей от наиболее одиозных фигур пришлось избавиться.

Другим профессиональным сообществом, по уши увязшим в преступлениях Третьего рейха, были врачи. Выше уже говорилось о том, что в Нюрнберге их судили в рамках отдельного процесса. Разработка и реализация программ эвтаназии, бесчеловечные эксперименты над «расово неполноценными», массовые убийства в концлагерях – вот далеко не полный список того, в чем успели поучаствовать в годы нацизма многие германские врачи. Ученые-медики отличились на почве разработки и пропаганды псевдонаучных расовых теорий и евгеники. Тем не менее после 1945 г. подавляющее большинство таких преступников отделались легким испугом.

В качестве примера можно привести Отмара фон Фершуэра – немецкого ученого-медика, в годы Третьего рейха занимавшегося проблемами расовой гигиены и евгеники. В 1942 г. он был назначен директором берлинского Института антропологии, наследственности человека и евгеники им. кайзера Вильгельма. Фершуэр поддерживал тесный контакт с пресловутым доктором Менгеле, участвовал в реализации программ принудительной стерилизации и занимался исследованиями, призванными подкрепить концепцию расового превосходства германцев. После войны его карьера ненадолго застопорилась, однако в конце 1946 г. он успешно прошел процедуру денацификации. Фершуэр утверждал, что ничего не знал о происходящем в Освенциме и занимался «чистой наукой», а по отношению к режиму сохранял критическую дистанцию. Несмотря на довольно скудные доказательства последнего, ему удалось в конечном итоге снять с себя все обвинения. Он не только продолжил академическую карьеру, но и стал в 1952 г. председателем Немецкого антропологического общества, а в 1954 г. – деканом медицинского факультета в Мюнстере.

Другой пример – детский психиатр Вернер Филлингер, сторонник расовых теорий и евгеники. На момент прихода Гитлера к власти он был профессором Гамбургского университета. В годы Третьего рейха Филлингер выступал за массовую стерилизацию «биологически малоценных» и социально неблагополучных, участвовал в соответствующих программах. С высокой степенью вероятности он поучаствовал и в пресловутой «Операции Т–4» – насильственной эвтаназии десятков тысяч инвалидов, в первую очередь людей с психическими расстройствами. Это не помешало ему в 1946 г. стать профессором и директором университетской клиники в Марбурге, успешно пройти денацификацию при помощи «персильных удостоверений», в 1951–1953 гг. возглавлять Немецкое общество неврологов и психиатров и в 1952 г. получить от федерального правительства высокую награду – Большой крест ордена «За заслуги». В 1956 г. Филлингер ушел на пенсию, но продолжал активно участвовать в общественной деятельности. Только пять лет спустя, когда журнал «Шпигель» опубликовал данные о его возможном участии в «Операции Т–4», разразился скандал. Через несколько дней Филлингер погиб в результате несчастного случая (ходили слухи, что он совершил самоубийство).

Такого рода биографии исчислялись тысячами, и вплоть до 1970-х гг. во многих западногерманских профессиональных сообществах попытки ворошить прошлое встречали дружный отпор. Официально утверждалось, что лишь ничтожная горстка врачей нарушила свой профессиональный долг, а белый халат корпорации остался в целом совершенно незапятнанным. Свидетельства противоположного игнорировались. Александр Мичерлих, собиравший обвинительные документы для Нюрнбергского процесса, в 1949 г. опубликовал обширный доклад «Бесчеловечная наука» (Wissenschaft ohne Menschlichkeit: Medizinische und Eugenische Irrwege unter Diktatur, Bürokratie und Krieg), который планировалось распространить среди членов западногерманских врачебных ассоциаций и пустить в свободную продажу. Однако десятитысячный тираж словно растворился в воздухе, почти мгновенно исчезнув с прилавков магазинов. Причину выяснить так и не удалось, но были серьезные подозрения, что к этому приложила руку верхушка профессиональных объединений, опасавшаяся «дискредитации» немецких врачей. В результате долгие годы существование доклада оставалось незамеченным. Только в 1960 г., когда было выпущено второе издание, текст получил известность. Сам Мичерлих дорого заплатил за свое правдоискательство: он оказался фактически изгнан из медицинского сообщества, сумев в итоге найти себе место лишь на философском факультете сначала Гейдельбергского, а затем Франкфуртского университета. В 1960-е он вместе с женой Маргарет опубликовал книгу «Неспособность к горю» (Die Unfähigkeit zu trauern. Grundlagen kollektiven Verhaltens), в которой с фрейдистских позиций ставил диагноз западногерманскому обществу: инфантильному, аполитичному, не желающему ничего слышать о своей вине и ответственности – хоть индивидуальной, хоть коллективной.

Если справедливость в некоторых случаях и торжествовала, то это стоило немало времени и усилий. Герта Оберхойзер была одним из нацистских врачей-убийц. В 1941–1943 гг. она работала врачом в женском концлагере Равенсбрюке и проводила жестокие эксперименты на людях, в результате чего погибло не менее 60 человек. В Нюрнберге в 1947 г. ее приговорили к 20 годам заключения, однако уже в 1951 г. срок сократили вдвое, а год спустя Оберхойзер и вовсе освободили за хорошее поведение. Поскольку судьи не потрудились аннулировать ее врачебный диплом, она открыла свою частную практику, которая вскоре стала процветать. В 1956 г. Оберхойзер попалась на глаза бывшим узницам Равенсбрюка, закономерно возмутившимся и потребовавшим положить конец беззаботной жизни своей мучительницы. Местная юстиция открыла было дело, но вскоре закрыла его, указав, что приговор в Нюрнберге уже был вынесен, а судить за одно преступление дважды нельзя. Скандал набирал обороты, вышел на международный уровень, и в итоге в 1958 г. земельные власти были вынуждены лишить Оберхойзер права практиковать. Поданный ею протест был отклонен.

Легко отделались и капитаны германской экономики, активно помогавшие нацистам совершать преступления. В их послужном списке не только получение прибылей от военного производства и активное участие в формировании экономической базы Третьего рейха. Одни предприниматели любезно финансировали Гитлера еще до его прихода к власти, другие вели пропаганду среди сотрудников своих предприятий, третьи – в данном случае речь идет почти обо всех крупных компаниях – широко использовали рабский труд насильно привезенных иностранных рабочих и узников концлагерей, а также хозяйничали на оккупированных территориях. И дело не ограничивалось холодным «бизнес есть бизнес» и стремлением любой ценой заработать как можно больше – во многих случаях речь шла об искренней и пламенной поддержке режима.

При этом сами предприниматели в большинстве своем считали, что победители их не тронут: во-первых, они «вне политики», во-вторых, оккупационные державы просто не смогут без них обойтись. «Автоматические аресты» и судебные процессы стали для них неприятной неожиданностью. Победители справедливо рассматривали акул бизнеса как соучастников нацистских преступлений и на первых порах действовали довольно жестко: бывшим членам партии запрещалось занимать руководящие посты на предприятиях, многие оказались за колючей проволокой, из 12 американских Нюрнбергских процессов три были посвящены капитанам экономики (концернам Флика и Круппа, а также «ИГ Фарбениндустри»). Однако довольно быстро ветер переменился. Бизнес-элиты действительно потребовались победителям для восстановления экономики, а идеологическое противоборство с Советским Союзом привело к ускоренной реабилитации германского капитализма.

Символом немецкой крупной, особенно военной, промышленности на протяжении почти 100 лет оставалось семейство Круппов. Их компания не только производила значительную часть оружия для вермахта, но и участвовала в разграблении оккупированных территорий, использовала рабский труд (до 100 000 человек), имела свой филиал в Освенциме. Глава семейства и владелец гигантской промышленной империи Густав Крупп фон Болен унд Гальбах был к концу войны 74-летним больным стариком, почти не встававшим с постели. Поэтому главной мишенью победителей оказался его старший сын Альфред, который с 1935 г. активно участвовал в делах фирмы, а в 1943 г. стал председателем правления. Арестованный в апреле 1945 г., он был приговорен в Нюрнберге к 12 годам тюрьмы и конфискации всего имущества.

Легко догадаться, что за решеткой он просидел недолго. В 1951 г. Альфреда Круппа помиловали, а два года спустя компания вернулась в руки своего владельца. Крупп больше не выпускал военную технику, однако остался одним из капитанов западногерманской промышленности. Когда в 1959 г. его спросили, чувствует ли он какую-нибудь вину за нацистские преступления, Альфред сделал вид, что не понял вопроса. При чем тут он? Он, дескать, был так же обманут Гитлером, как и все немцы.

Именно это немецкие предприниматели обычно говорили после войны: они всего лишь делали свою работу, а если бы отказались сотрудничать с режимом – их тут же отправили бы в лагерь. Иностранных рабочих им навязали, кроме того, они всегда обращались с подневольными иностранцами очень гуманно, а узников «лагерей смерти» вообще фактически спасали от гибели. Разумеется, все это легко опровергалось документами и свидетельствами тех, кому не повезло испытать на себе «гуманное» обращение предпринимателей Третьего рейха. Однако желание властей предержащих копаться в прошлом бизнесменов улетучивалось на глазах.

Если фамилия Крупп довольно хорошо известна российскому читателю, то имя Йозефа Неккерманна, скорее всего, не скажет ничего. Между тем в 1950-е гг. оно гремело по всей ФРГ. В 1948 г. Неккерманн основал фирму, вскоре ставшую одним из лидеров западногерманской розничной торговли. Начав с рассылки товаров почтой по каталогам, компания «Неккерманн Ферзанд» вскоре стала собственницей нескольких больших универмагов и одним из символов «экономического чуда». Никто не вспоминал о том, что молодой талантливый предприниматель (вступивший в СА в 1933 г., член НСДАП с 1937 г.) сколотил состояние еще в Третьем рейхе за счет так называемой аризации еврейских компаний: под давлением нацистских властей еврейские собственники вынуждены были за бесценок продавать свой бизнес. После войны жертвы «аризации» подали к Неккерманну иски о компенсации, которые, однако, были удовлетворены лишь частично. На вопросы о своем нацистском прошлом Неккерманн лишь скромно отвечал, что по своему характеру не годился в герои и мученики и потому не вступил в ряды Сопротивления.

Еще один типичный пример преемственности элит в бизнесе – биография Фридриха тер Меера. Талантливый химик и предприниматель, он с 1925 г. входил в состав правления химического гиганта «ИГ Фарбениндустри». В 1937 г. вместе со многими другими вступил в ряды НСДАП. Тер Меер принимал активное участие в развертывании производства боевого отравляющего газа «Табун» (к счастью, начиненные им боеприпасы так и не были применены на фронтах Второй мировой войны). Главным преступлением тер Меера стало, однако, руководство строительством завода «ИГ Фарбениндустри» по производству синтетического каучука в Освенциме. К нему примыкал особый концлагерь, узники которого работали на заводе. Это был первый «частный» концлагерь в Третьем рейхе; предприниматели действовали в тесном партнерстве с эсэсовцами. По некоторым оценкам, во время строительства погибло от 20 000 до 25 000 узников. Кроме того, в лагере испытывались на людях различные отравляющие вещества. В 1943 г. тер Меера назначили уполномоченным министерства вооружений в оккупированной Италии. Сразу же после окончания войны его арестовали, и в Нюрнберге он был приговорен к семи годам тюрьмы, однако в 1950 г. оказался на свободе. Шесть лет спустя мы видим его уже в роли главы наблюдательного совета химического концерна «Байер» – одного из преемников разукрупненной «ИГ Фарбениндустри».

Стоит подчеркнуть, что речь в данном случае шла не только об индивидуальных карьерах. Германский деловой мир представлял собой тесно взаимосвязанное сообщество. После 1945 г. эта сетевая структура в значительной степени сохранилась. Предприниматели помогали друг другу успешно пройти процедуру денацификации, а также оказывали поддержку деятелям режима, с которыми тесно сотрудничали в Третьем рейхе. Вернер Бест, заместитель Гейдриха в руководстве СД и германский наместник в оккупированной Дании, в начале 1950-х безуспешно пытался построить политическую карьеру, а затем нашел себе пристанище в концерне Стиннеса. Там он не только занимал высокий пост, но и при полной поддержке владельца концерна предпринимал усилия по реабилитации других нацистских преступников. Одновременно Бест писал книги о том, что именно бывшие нацисты лучше всего годятся для руководящих постов, потому что они-де осознали неправильность своих действий и больше так не будут.

Другая примечательная фигура – Ганс Керль, в годы Веймарской республики владевший небольшой текстильной фабрикой. В 1933 г. он, как и многие другие, вступил в НСДАП и стал делать карьеру на государственной службе. В 1936 г. его назначили главным специалистом по Четырехлетнему плану в сырьевом отделе министерства экономики. В том же году Керль вступил в СС. В дальнейшем он играл огромную роль в реализации программы развития военной промышленности и эксплуатации оккупированных территорий. В 1943 г. Керль перешел в министерство вооружений, став правой рукой Альберта Шпеера. В Нюрнберге в 1949 г. его приговорили к 15 годам заключения. Выйдя на свободу по амнистии два года спустя, Керль стал независимым консультантом, к услугам которого охотно прибегали крупные предприниматели и федеральное правительство. В 1961 г. министерство экономики включило его в состав экспертной комиссии, изучавшей процессы концентрации в промышленности.

Наконец, имеет смысл поговорить о мире академическом – ученых и университетских преподавателей. После прихода к власти нацистов целая плеяда научных светил (включая 20 действующих и будущих нобелевских лауреатов) покинула Германию. В результате страна окончательно лишилась того лидирующего положения в мировой науке, которое занимала в начале ХХ в. Однако многие остались – как «технари», так и «гуманитарии». В ноябре 1933 г. почти тысяча университетских профессоров поставили свои подписи под открытым письмом в поддержку Гитлера. Далеко не все из них были убежденными нацистами. Кто-то хотел «остаться вне политики», «сохранить немецкую науку» и «защитить коллектив». Кто-то тешил себя иллюзиями, что, примкнув к нацистам, сможет изнутри изменить их политику в лучшую сторону. На сделку с дьяволом шли по разным причинам; выиграть не смог никто.

Впрочем, послевоенная судьба немецких профессоров сложилась вполне благополучно. Большинство из тех, кто в момент образования ФРГ еще не достиг пенсионного возраста, продолжили работу в западногерманских университетах. «Наука вне политики» – так звучало после войны их коллективное самооправдание. Профессора сплошь и рядом забывали о том, что всего несколько лет назад они почему-то придерживались других принципов, радостно обзаводились членскими билетами НСДАП, читали лекции о превосходстве «германских ценностей» и «еврейско-большевистской угрозе».

Возможно, самый известный пример сотрудничества ученых с нацизмом – Мартин Хайдеггер, которого называют одним из крупнейших философов ХХ в. В 1933 г. он с энтузиазмом приветствовал приход Гитлера к власти. В апреле новые правители Германии назначили его ректором Фрайбургского университета. Хайдеггер незамедлительно вступил в партию, а в своей первой университетской речи заявил о необходимости меняться в соответствии с духом времени. Академическая свобода должна уйти в прошлое, профессора и студенты обязаны руководствоваться интересами государства. Наверх полный энтузиазма философ отправлял доклады о том, что «необходимо бросить все силы на завоевание мира образованных людей во имя нового национального политического духа»[132]. Хайдеггер активно участвовал в изгнании из университета преподавателей-евреев и писал доносы на коллег. Он также подписал открытое письмо профессоров в 1933 г. и воззвание «Немецкие ученые за Адольфа Гитлера» в 1934 г. Однако планы Хайдеггера по реформированию германских университетов были слишком радикальными даже для нацистов, и летом 1934 г. он покинул пост ректора. Впрочем, это не изменило его отношения к Гитлеру – он продолжал публично выступать в поддержку режима и приобрел репутацию главного философа Третьего рейха. Впоследствии Хайдеггер утверждал, что в конце 1930-х гг. дистанцировался от режима – судя по всему, исключительно по той причине, что реальность не вполне соответствовала его представлениям о «настоящем» национал-социализме. После войны Хайдеггеру запретили преподавать, однако уже в 1951 г. этот запрет сняли. Философ прожил еще четверть века, активно выступал с лекциями и докладами, был избран членом Гейдельбергской академии наук, стал почетным гражданином своего родного города Месскирх. До самого конца жизни он не счел нужным публично переосмыслить свою деятельность в период Третьего рейха.

Еще один довольно типичный пример – биография социолога Ганса Фрайера. В 1933 г. он приветствовал приход Гитлера к власти и возглавил Немецкое социологическое общество, прежний председатель которого, Фердинанд Тённис, был смещен из-за открытой оппозиции режиму. Фрайер полностью подчинил эту профессиональную организацию нацистской партии. В 1934 г. он возглавил Институт культурной и всеобщей истории Лейпцигского университета и стал одним из ключевых сотрудников Национал-социалистической академии немецкого права под руководством печально известного гауляйтера Ганса Франка. Фрайер подписывал все воззвания немецких ученых в поддержку Гитлера и активно добивался от студентов лояльности к режиму. После войны он некоторое время преподавал в Лейпциге, однако в 1948 г. уехал в Западную Германию, чтобы избежать неудобных вопросов о своем коричневом прошлом. В 1953–1963 гг. Фрайер работал в Вестфальском университете в Мюнстере и исправно получал профессорскую пенсию. Он также возглавлял немецкую секцию Международного социологического института, основанную в 1951 г. группой ученых с коричневым прошлым (Гунтер Ипсен, Арнольд Гелен, Гельмут Шельски) в знак протеста против американизации социальных наук в послевоенной ФРГ.

Опять же, здесь следует подчеркнуть многообразие как человеческих судеб, так и реакций на поражение и крушение Третьего рейха. Для одних это было просто сменой декораций, в которых они продолжали свою деятельность, не изменив взгляды и не подвергая какой-либо критической оценке собственное прошлое. Для других катастрофа государства стала поводом к глубокому переосмыслению своих убеждений. Третьим было в принципе глубоко безразлично, кто находится у власти. Пример совершенно разных реакций людей из одного профессионального круга со схожими биографиями – два крупных немецких историка ХХ в.: Теодор Шидер и Фриц Фишер.

Родившийся в 1908 г., Шидер еще в студенческие годы стал членом радикально националистической и антисемитской молодежной организации. По своим взглядам он был ближе к деятелям так называемой «консервативной революции», сочетавшей в себе обновленный консерватизм и немецкий национализм, чем к нацистам, но тем не менее приветствовал приход Гитлера к власти и немало выиграл от него. В 1937 г. Шидер вступил в НСДАП. Далее он работал в архивной службе в Кёнигсберге, входил в состав экспертной группы при пресловутом гауляйтере Эрихе Кохе, которая разрабатывала, в частности, план действий на оккупированных польских территориях. Осенью 1939 г. в представленном начальству меморандуме Шидер требовал массовой депортации поляков и полной «очистки» Польши от евреев. В годы Второй мировой войны обрабатывал трофейные документы, снабжая гауляйтера ценной информацией. Кох, в свою очередь, считал Шидера незаменимым сотрудником. Молодой историк активно участвовал в пропагандистской работе, выступал с публичными лекциями на тему исторической миссии немецкой нации, под занавес войны вступил в Рабочую группу по изучению большевистской мировой угрозы. В 1945 г. он успел бежать на территорию западных оккупационных зон, поначалу имел некоторые проблемы с трудоустройством, однако в конце 1947 г. был официально признан невиновным в преступлениях режима. Это открыло перед ним возможность дальнейшей блестящей карьеры: в 1948 г. Шидер стал профессором Кёльнского университета. Впоследствии он принимал участие в создании ряда исторических обществ и основании Билефельдского университета, долгие годы работал ведущим редактором всемирно известного «Исторического журнала», в 1967–1972 гг. возглавлял Союз немецких историков, пользовался широкой известностью и признанием за пределами Германии, получил две высшие государственные награды ФРГ. Написал множество работ по германской истории, при этом особое внимание уделял послевоенной трагедии немцев, изгнанных из восточных областей, которые были утрачены Германией по итогам Второй мировой. До конца жизни Шидер не пытался публично высказаться по поводу своей деятельности в первой половине жизни, не говоря уже о каком-либо покаянии. В конце концов, именно так вели себя очень многие его ровесники, работавшие в самых разных областях – от бизнеса до общественных наук.

Фриц Фишер появился на свет в том же году, что и Шидер. Их биографии до определенного момента похожи: участие в молодежных националистических движениях, вступление в СА в 1933 г. и в НСДАП в 1937 г. Затем Фишер добровольцем записался в вермахт, в годы Второй мировой войны выступал с пропагандистскими докладами. В 1945–1946 гг. он находился в лагере для интернированных, где начал переосмыслять произошедшее с Германией и с ним лично. В ранней ФРГ, вернувшись к научным исследованиям, Фишер занялся историей германской политики эпохи империализма и уже в 1961 г. опубликовал свою знаменитую книгу «Рывок к мировому господству»[133], где обосновал тезис о наличии у германского руководства в годы Первой мировой войны захватнических целей. Фактически автор доказывал не только ответственность Германии за Первую мировую войну (что само по себе стало нарушением всех мыслимых табу), но и наличие преемственности между кайзеровским и нацистским рейхом. Эта монография, а также последующие работы Фишера вызвали весьма болезненную реакцию западногерманских консервативных историков, продолжавших настаивать на относительной невиновности кайзеровского руководства в Первой мировой войне и на «случайном» характере национал-социализма в немецкой истории. Последовавший «спор о Фишере» стал одной из двух главных исторических дискуссий в ФРГ второй половины ХХ в. и имел огромный общественный резонанс. Впоследствии историк опубликовал еще ряд работ, в которых жестко разоблачал популярные в консервативных кругах исторические мифы. Критика традиционных националистических концепций немецкой историографии слева была для Фишера способом проработать собственное прошлое.

Безусловно, было бы совершенно несправедливо забыть о подобных примерах. Из одной крайности не стоит бросаться в другую: картина нацистского засилья в ФРГ будет не менее односторонней, чем благостный миф о всеобщем покаянии. В 1950-е гг. в стране непрерывно вспыхивали скандалы, связанные с обнаружением густо-коричневого прошлого того или иного чиновника; нередко они заканчивались отставкой. Кроме того, противники и жертвы нацизма тоже смогли занять достаточно важные позиции в элите западногерманского государства и общества. Так, даже в верхах внешнеполитического ведомства каждый пятый сотрудник относился к числу жертв прежнего режима. Естественно, в первую очередь таких сотрудников назначали на зарубежные посты, чтобы продемонстрировать миру разрыв новой Западной Германии с прошлым. К примеру, первым послом ФРГ во Франции стал Вильгельм Хаузенштайн – социал-демократический журналист, женатый на еврейке, противник нацистов, которого в 1933 г. уволили с работы и которому потом и вовсе запретили писать и публиковаться. Первым послом в Великобритании был назначен уже упоминавшийся Ганс Шланге-Шёнинген – известный политик времен Веймарской республики, который в период Третьего рейха находился во внутренней эмиграции, играл определенную роль в заговоре 20 июля и чудом избежал расправы.

Стоит еще раз подчеркнуть, что будущее в Федеративной Республике имели только профессиональные элиты Третьего рейха – дипломаты, врачи, офицеры, судьи… Партийно-политическая элита была обречена. Некоторые нацистские бонзы закончили жизнь в нищете, получателями социального пособия. Многие бывшие гауляйтеры работали библиотекарями, продавцами, страховыми агентами. Генрих Лозе, который на протяжении 20 лет был гауляйтером Шлезвиг-Гольштейна, а в 1941–1944 гг. параллельно возглавлял гражданскую администрацию рейхскомиссариата «Остланд» на оккупированных территориях СССР, избежал серьезного наказания за свои преступления. В 1948 г. его приговорили к 10 годам тюрьмы, однако уже три года спустя он вышел на свободу и был отнесен к категории «незначительно виновные». Все его имущество, однако, было конфисковано. Сперва ему удалось добиться выплаты четверти положенной по закону пенсии, но затем и эти выплаты были остановлены. Единственным источником дохода стало небольшое содержание, которое тайно выплачивал ему местный газетный издатель в благодарность за былые услуги. Попытки других бывших гауляйтеров, таких как Фридрих Карл Флориан или Йозеф Гроэ, поучаствовать в западногерманской политике завершились провалом.

Тем не менее преемственность элит воспринималась как вопиющая несправедливость уже современниками описываемых событий. Западные немцы видели, что, несмотря на широко декларируемую денацификацию, многие непосредственные участники преступлений и ярые сторонники павшего режима прекрасно устраиваются в новой республике, сохраняют за собой высокие должности и пресекают разговоры о своем прошлом.

Ганс Хунгерман стал оберштурмбаннфюрером и ведал в нацистской партии вопросами культуры. Он воспевал эту партию в пылких стихах, поэтому у него в 1945 году были неприятности и он потерял место директора школы; но с тех пор его притязания на пенсию давно государством признаны, и он, как бесчисленное множество других нацистов, живет припеваючи и даже не думает работать. Скульптор Курт Бах просидел семь лет в концлагере и вышел оттуда нетрудоспособным калекой. Нынче, через десять лет после поражения нацизма, он все еще добивается маленькой пенсии, подобно другим бесчисленным жертвам нацистского режима. Он надеется, что ему наконец повезет и он будет получать семьдесят марок в месяц; это составляет около одной десятой той суммы, какую получает Хунгерман, а также около одной десятой того, что уже много лет получает от государства руководитель гестапо, организовавший тот самый концлагерь, где искалечили Курта Баха, не говоря уже о гораздо больших пенсиях, которые выплачиваются всякого рода генералам, военным преступникам и именитым партийным чиновникам[134].

Так завершил в середине 1950-х свой роман «Черный обелиск» Эрих Мария Ремарк.

Чтобы показать, что это была далеко не игра фантазии выдающегося писателя, возьмем еще одну биографию. Франц Шлегельбергер успешно строил карьеру в сфере юстиции во времена кайзеровской империи и Веймарской республики. В 1931 г. он стал статс-секретарем в министерстве юстиции. Блистательная карьера продолжилась и в Третьем рейхе: в 1938 г. он вступил в НСДАП, а в 1941–1942 гг. временно занимал пост министра юстиции. За почти десять лет службы нацистам Шлегельбергер успел поучаствовать в целом ряде преступлений. В Нюрнберге его приговорили к пожизненному заключению, однако уже в 1951 г. 75-летнего старика условно освободили по состоянию здоровья, а в 1957 г. завершился и условный срок. С 1951 г. западногерманское государство платило ему щедрую пенсию высокопоставленного чиновника и только восемь лет спустя пересмотрело свое решение, радикально сократив выплаты. Шлегельбергер почти до самой смерти в 1970 г. с переменным успехом судился за свои деньги.

С морально-этической точки зрения такое положение дел выглядело, мягко говоря, весьма сомнительным. Однако попробуем посмотреть на него через призму той цели, которую преследовала западногерманская политическая элита во главе с Аденауэром. К позитивным последствиям выбранного курса, несомненно, нужно отнести успешную интеграцию подавляющего большинства бывших нацистов в западногерманское общество. Они не поддерживали праворадикальные партии, не создавали республике угрозы справа, как это происходило в 1920-е гг. Более того, они работали – нередко честно и профессионально – на процветание страны, тем самым помогая воплотить в жизнь «экономическое чудо». Основная цель оказывалась достигнута.

Но не стоит идеализировать выбранный курс. Его негативные последствия были менее заметны, однако также весомы. В западногерманском обществе распространилось довольно циничное отношение к процедуре денацификации, а попытки разобраться в собственном прошлом встречали дружный отпор. Такое положение дел сохранялось на протяжении десятилетий. Достаточно привести один показательный пример. В 1980 г. в ФРГ проводился конкурс сочинений, посвященный немецкой истории. В нем решила поучаствовать молодая девушка из баварского Пассау – Анна Росмус-Веннингер. В качестве темы она выбрала историю собственного города в годы Третьего рейха. Ее сочинение удостоилось награды на федеральном уровне, однако на родине вызвало бурю негодования. Девушке закрыли доступ в архивы, на нее обрушился град обвинений, угроз (вплоть до угрозы убийством), клеветы, ей сулили судебные иски – слишком много неприглядных деталей прошлого ей удалось вытащить на свет. Оказалось, что вполне респектабельные и влиятельные горожане 40 лет назад активно сотрудничали с режимом. В 1983 г. Росмус выпустила книгу с результатами своего исследования; издательство, готовое ее опубликовать, удалось найти далеко не с первой попытки. В итоге молодая исследовательница предпочла эмигрировать в США.

И это были уже 1980-е, после крушения нацистской империи прошло почти 40 лет! В начале 1950-х дела обстояли еще хуже. Во множестве раздавались голоса, предупреждавшие об опасности «ползучей реставрации» недавнего прошлого. Ойген Когон, бывший узник концлагеря и всемирно известный историк и публицист, в 1954 г. с тревогой писал о победе «сто тридцать первых» над «сорок пятыми» (противниками нацизма, которых оккупационные державы назначали в 1945 г. на ответственные должности). Он цитировал письмо друга из маленького городка, где «банда старых и неисправимых нацистов – конечно, “демократически” вступивших в ХДС, СвДП и ГП, – терроризирует весь город» и где невозможно «найти адвоката или судью, который не был бы раньше членом НСДАП»[135].

Недовольство зрело даже внутри правящей партии. Одним из самых наглядных примеров был Густав Хайнеманн – один из основателей ХДС, занимавший в первом федеральном правительстве должность министра внутренних дел. В 1950 г. он ушел в отставку: с одной стороны, в знак несогласия с взятым Аденауэром курсом на перевооружение, с другой – в качестве протеста против массового привлечения на государственную службу, включая ответственные должности, бывших партайгеноссе. Противником «сто тридцать первых» был и Якоб Кайзер – другой тяжеловес ХДС, занимавший с 1949 по 1957 г. пост министра по общегерманским вопросам.

Мы не знаем, сколько немцев, разочарованных происходящим в стране, покинуло ФРГ – или не вернулось в нее. Отъезд начался еще в конце 1940-х. В 1948 г. Германию покинул Карл Ясперс. Знаменитый философ, который с риском для собственной жизни оставался в стране в течение всего периода Третьего рейха, подвергался гонениям, но не уезжал в эмиграцию, предпочел теперь переселиться в Швейцарию. В том же году аналогичный выбор сделал писатель Эрнст Вихерт, в конце 1930-х сидевший в концлагере, а затем находившийся под наблюдением гестапо. В первые послевоенные годы он был одним из самых популярных и читаемых немецкоязычных авторов. Светило европейской педиатрии Рудольф Дегвиц, которого нацисты бросили в тюрьму за участие в Сопротивлении, был в 1945 г. назначен британскими оккупационными властями главой медицинского ведомства и ректором Университета Гамбурга. Однако его попытки очистить сферу здравоохранения от бывших нацистов столкнулись со столь ожесточенным сопротивлением коллег, что в 1948 г. он предпочел эмигрировать в США. Университетскому сенату Дегвиц отправил прощальное послание, в котором были, в частности, такие слова:

Бывшие национал-социалисты, носители идей и пропагандисты гитлеровской религии насилия почти в полном составе возвращаются в университеты, утверждая, что они являлись всего лишь попутчиками. Однако задачи университета и масштаб ответственности преподавателей таковы, что и для попутчиков не может быть никаких извинений[136].

Подобного рода опыт нашел свое отражение даже в послевоенном немецком кино. Вышедший в 1949 г. на экраны фильм «Вызов» рассказывал историю еврейского ученого-эмигранта, сделавшего блистательную карьеру в США и после окончания войны получившего приглашение вернуться в Германию. Там он встречает бывшую жену, сына и его друзей и обнаруживает, что нацистское мышление никоим образом не исчезло. Потрясение оказывается настолько сильным, что в финале картины главный герой умирает.

Многие немецкие ученые не стали проделывать подобный эксперимент, несмотря на все усилия властей ФРГ по возвращению эмигрантов на родину. Спасаясь от нацизма, страну после 1933 г. покинуло 134 историка; за два послевоенных десятилетия только 21 вернулся назад – в ФРГ или ГДР. Конечно, многие эмигранты отказались от приглашений по причинам, никак не связанным с политикой: однажды уехав и устроившись на новом месте, большинство уже не склонно вторично переживать крутые перемены и возвращаться назад. Тем не менее происходящие в Федеративной Республике процессы тоже сыграли свою роль.

В 1953 г. в ГДР переехал молодой Вольф Бирман – будущий знаменитый бард, которого называли Высоцким из Восточной Германии. Год спустя из Западного Берлина в Восточный перешел глава Федерального ведомства по защите конституции Отто Йон. Бывший участник Сопротивления (его брата незадолго до конца войны казнили нацисты), он через пару дней после перехода границы выступил по восточногерманскому радио, а затем дал пресс-конференцию, на которой заявил о растущем влиянии в ФРГ бывших национал-социалистов.

Очевидно, что преемственность элит вызвала резкое неприятие и у значительной части немецкой молодежи, выросшей уже после войны. В результате обострился конфликт отцов и детей. Образ Федеративной Республики как «страны затаившихся нацистов» в немалой степени способствовал радикализации молодежного левого движения, достигшей своего пика в конце 1960-х. Западногерманский 1968 г. был в немалой степени восстанием антифашистской молодежи против элит с коричневым прошлым. И далеко не случайно одной из самых знаменитых жертв леворадикальной «Фракции Красной армии» (RAF) стал глава Союза немецких работодателей Ганс Мартин Шлейер – бывший нацистский студенческий активист и унтерштурмфюрер СС.

В конечном счете радикальный студенческий протест не имел разрушительных последствий для государства. Однако ФРГ не пришлось выдержать проверку комплексным кризисом, какой выпал на долю Веймарской республики. Как в таком случае аукнулась бы преемственность элит, оценить сложно. По словам одной современницы, у нее было ощущение, что «мы лишь тепличная демократия, еще не прошедшая ни одного реального испытания»[137].

Итак, многим нацистским преступникам удалось не только уйти от ответственности, но и жить припеваючи в послевоенной ФРГ. Значительная часть западногерманских элит состояла из бывших нацистов, которые и не думали в чем-то раскаиваться или признавать за собой какую-либо вину. Эти тезисы вызывают у любого нормального человека инстинктивное и вполне справедливое негодование. Кроме того, они наглядно демонстрируют всю несостоятельность благостных мифов о немцах, которые сначала раскаялись и проработали свое прошлое, а потом уже построили демократическое государство. В реальности дело обстояло как раз наоборот. Впрочем, броская фраза «ФРГ построена недавними нацистами» тоже содержит в себе слишком грубое упрощение. Реальность была гораздо сложнее.

Безусловно, многие из строивших Федеративную Республику еще недавно с энтузиазмом вскидывали руку в нацистском приветствии, причем немалая их часть об этом совершенно не жалела. Однако само по себе новое западногерманское государство не было их проектом. Ключевую роль здесь играли совершенно другие, по большей части незапятнанные люди. Среди лидеров крупных партий и руководителей ключевых структур мы почти не найдем бывших нацистов. Эти люди, составившие политическую элиту ФРГ, фактически предложили «бывшим» масштабную сделку – участие в новом проекте в обмен на забвение, – и большинство «бывших» на нее согласились. С теми, кто не согласился и пытался играть в старые игры, разговор был совсем другим.