Недоступной пока для них мечтой был теперь большой кусок плавающей в собственном жиру тушеной в котелке баранины, и одно представление о таком лакомстве повергало их в какое-то томление, растительная пища казалась им теперь особенно пресной и невкусной.

Чтобы усовершенствоваться в стрельбе из лука, они начали посвящать ей несколько часов в день.

Жиль с удовольствием занялся этим. Мог ли он думать, что от этого искусства, от этого примитивного орудия когда-нибудь будет зависеть его существование, когда ребенком на родине, в отцовском парке, бегал за своими сестрами и, изображая дикаря, метил в них своими маленькими камышовыми стрелками? Но если усердие, с которым он занимался стрельбой и теперь выше всяких похвал, ему прежде всего очень не хватало настоящего глазомера и силы в руках. Стрелы его падали весьма недалеко, натянуть, к следует, тугую тетиву и взять верный прицел ему никак не удавалось, тогда как стрелы ловкого сильного моряка ложились очень далеко. В былые времена, как хвалился он, на деревенских ярмарках и балаганах он важно стрелял по мишеням из карабина и всегда с большим успехом. Ловкость, с которой стрелял теперь и верный глаз его, действительно не давали повода в этом усомниться.

Конечно, как и во всем другом, и в этом он хватал через край. Когда впервые, после многих промахов, ему удалось попасть в какого-то грызуна, вроде зайца, он, как будто, не столько радовался своей удаче, сколько представившейся возможности вдосталь поиздеваться над своим слабосильным товарищем. Всякую свою фразу по адресу Жиля и по поводу его неловкости он умышленно подчеркивал и приправлял какой-нибудь саркастической остротой, как бы желая вывести того из терпения и разозлить.

Но когда заяц был зажарен, лучшие куски он брал не себе, а предупредительно и заботливо подкладывал Жилю.

Из самолюбия, и чтобы как-нибудь скоротать медленно тянувшееся время, и в то же время желая быть и со своей стороны чём-нибудь полезным в их общежитии, Жиль попробовал ловить рыбу.

Виктору удалось изготовить несколько шнуров с самодельными крючками из проволоки. Море изобиловало рыбой и Жиль мог бы с успехом взять большой улов.

Но это был, что называется, «горе-рыболов». «Охота у него», впрочем, «была смертная, да участь горькая»! На занятие рыболовным промыслом у него не хватало терпения и необходимого внимания.

Едва устроившись с удочками в бухте, по крайней мере, до двух часов дня защищенной от палящих лучей солнца, и закинув лесы, он погружался в свои бесконечныегрустные мысли; в его душе опять поднимались жгучие упреки совести и это отвлекало его от наблюдения за лесами и за состоянием приманки. Одиночество, и раньше для него невыносимое, теперь навивало слишком много горьких дум. Порою ничего он вокруг себя не видел, даже пустынный горизонт пропадал из глаз и, вместо поплавков, под серым облачным или ярко-индиговым тропическим небом вдруг отчетливо выступал его милый Бретонский домик. Все в нем теперь казалось окруженным ореолом совершенства, которое наши, — в особенности неисполнимые и недосягаемые — желания придают неодушевленным, далеким от нас предметам, точно так же, как никого на свете милее, никого краше, изящнее и умнее теперь не было для него, кроме вызываемых его воображением и словно подле него стоявших теней его сестер, то занятых рукоделием, то скользящих обнявшись по старинным темным аллеям их парка.

Как восхитительно трогательны были эти тени! И только теперь Жиль, как следует, начинал понимать, как сильно действовали сестры на весь склад его характера... Отсутствие энергии и слабохарактерность, вся его дряблая нравственная личность, к которой с такой нескрываемой иронией относился Виктор, все, ведь, это было результатом их воспитания, это они, как бы сами не замечая этих свойств души ребенка, в безумной своей любви к нему их развивали и культивировали.

«Не мальчиком, как все другие, был я для них, — с нежностью вспоминал своих баловниц-сестер Жиль, — а какой-то полу-девочкой, каким-то необыкновенным созданием. Как смешно они всегда ссорились из-за права завивать мне волосы, или одевать меня, как ревновали друг друга из-за этого!.. Каждая из них считала вопросом самолюбия, как лучше сделать меня похожим на хорошенькую куклу! И с каким бесконечным терпением исправляли они все, что я в бессмысленном упрямстве портил и пачкал в их убранстве... Какой, в сущности, восхитительной была жизнь моя около них!.. Как быстро уплывает по быстрине кусок белья, случайно упущенный застывшими в холодной воде пальцами, так же быстро при, этих воспоминаниях куда-то уплывали последние остатки его сознания. Вся его душа окончательно погружалась в былое, в переживание самых незначительных эпизодов своей детской жизни. Давно желанный обруч... механическая черепаха...

Растянувшись на берегу навзничь и охватив голову руками, он целыми часами весь проникался сознанием, что был слишком счастлив, а свое благоденствие принимал, как нечто должное, это будило в нем мучительные угрызения совести и глубоко его волновало. Он был похож на человека, когда-то обладавшего большим состоящем, затем разорившегося и в своем несчастии обвиняющего исключительно самого себя за преступное нерадение.

И не об одном верном и преданном сердце скорбел теперь в одиночестве Жиль, а о трех, чистых и любвеобильных, которые бились лишь для него одного, как будто каждая сестра в родовых муках сама произвела его на свет. Как мало в детстве ценил он их самоотверженную любовь!.. А теперь? Между ним и этими дорогими существами—тысячи миль океана... И кто знает, суждено ли ему когда-либо в жизни еще раз увидать их и ощутить радостное биение их сердца, крепко сжав их в восторге свидания?!.

Вяло болтался в его руке шнур донной удочки. Вытащив ее и пересмотрев остальные шнуры, он убеждался, что вся наживка была начисто объедена рыбой. Вспомнив, что он здесь не ради одного своего удовольствия и не ради того, чтобы песней морских волн баюкать свои мечты и тайную муку, он стряхивал с себя негу и лень и серьезно принимался за дело. Но улов его по большей части, бывал очень жалким...

— И это все?!. — насмешливо встречал Виктор молодого рыбака с несколькими крохотными рыбами, которые тот нес, покачивая на тоненькой палочке. — Языком то ты, парень, видно, болтать умеешь!.. И ты не лопнул с натуги, волоча такую уйму рыбы? Или ты крупную на волю от пускаешь? Что? — ворчал моряк иронически. — Когда я ловил в свое время, меньше пяти фунтов в полчаса никогда не приносил...

— Да она не берется совсем! — вздыхал Жиль сокрушительно. — Только обсасывает червя или чуть-чуть трогает…

— Ну да, все дело; конечно, в удочке... должно быть — издевался моряк, ядовито парируя это заявления Жиля.

В те дни, когда Виктор бывал в дурном расположении духа, он с пренебрежением, как обглоданную кость, швырял пойманную Жилем рыбу у входа в пещеру, где она преспокойно и гнила на солнце.

Это обижало молодого человека, но он на Виктора не мог сердиться: в глубине души он чувствовал всю справедливость подобных упреков и воркотни.

Чем большими удобствами начинала окружаться их суровая жизнь, тем больше страдал нравственно Жиль при мысли, что, в сущности, он является только лишним ртом и еще больше от сознания, что при всем желании он превозмочь себя не может, никуда, в сущности, не годится, ни к какому полезному делу не приспособлен, по своей природе. Прежде всего ему не хватало настойчивости и упорства. Затем, и вся его мускулатура от врождённого отвращения ко всякому физическому усилию, казалось, была до такой степени атрофирована, что, несмотря на внешне мужественную осанку и здоровую структуру тела, продолжительный и усиленный труд, особенно под палящими лучами солнца, был для него положительно не по силам. Пальцы у него были нежны и слабы, руки действительно, двигались медленно и лениво. Если бы он попал на этот остров один, как бы он стал жить, как смог бы один бороться за свое существование? Разве тем, что он существует, не прилагая к этому особых усилий, он не обязан исключительно искусству и силе своего товарища, облегчавшего ему во всем борьбу с враждебной природой и работавшего за двоих?

Он очень ясно понимал все это; сознание неоспоримой зависимости своей, неотступно его преследовавшее, приводило его в отчаяние, обижало, но в тоже время не позволяло ему оскорбляться, когда он становился мишенью сарказмов Виктора или, когдатот фамильярно хлопал его по влечу или презрительно грубо с ним обращался.

Это даже, пожалуй, было для него благодетельно. Ведь, издеваясь над его неспособностью и никчемностью, Виктор, казалось, снисходительно прощал их в нем, до известной степени, извинял. И Жилю много уже раз пришлось видеть, как, после насмешек и оскорблений, вызываемых дурным расположением духа Виктор становился к нему чрезвычайно мягким и внимательным. И интонация голоса его, словно разгневанного, но сейчас жеуспокаивающегося отца, много глубже трогала сердце молодого человека, чем если бы он ясно выражал свое раскаяние в грубости и резкости своей. Жиль превосходно понимал, что они лишь проявления, вообще несдержанного характера, не умевшего владеть собою человека, и что в душе Виктор относится к нему с большим снисхождением и извиняет его физическое несовершенство.

Моряк, однако, не способен был долго быть исключительно нужным и внимательным. Продолжительно ровными отношениями он обычно не баловал Жиля.

Много работ по хозяйству поручал ему Виктор. То надо было выстругать доску, то наточить какой-нибудь инструмент, то придумать новую западню либо починить старую. Между моряком и стадом, бродившим по острову на свободе, завязалась настоящая война и из этой ежедневной борьбы, Стоившей Виктору подчас неимоверных усилий и утомления, он во что бы то ни стало решил выйти победителем. Он положительно отказывался допустить, чтобы тут, у него под боком, паслось стадо животных, которых можно использовать в виде мяса, и чтобы у него не хватило ловкости завладеть хоть одним, прирезать хоть одного. Между тем животные не уходили на далеко пастбища, но достаточно было им заметить его фигуру, как они снимались с места во мгновение ока и пугливо, не взирая ни на какие препятствия, всем стадом исчезали из глаз. Тогда он пустился на хитрость, засел однажды вечером в засаду, где, подкарауливая стадо несколько часов подряд, пустил, наконец, стрелу в пышную шерсть одного барана. Но тот, несомненно слегка раненый, ни на секунду не замедлил своей скачки. Такое руно могла пробить лишь оружейная пуля.

Обманутый в своих ожиданиях, Виктор принялся тогда копать ямы, покрывая их ветвями и травой, он думал, что животные попадут в эту ловушку. Когда это не дало никакого результата, он принялся выдумывать разные, подчас очень остроумные, западни, с предосторожностями расставляя их на тех тропинках, по которым овцы обычно ходили на водопой. Но и тут не имел успеха; можно было подумать, что животныеинстинктивно угадывали западню, чуяли ее и благоразумно обходили. Эти постоянные неудачи страшно злили моряка и выводили его из себя.

Продолжались они с месяц. Менее настойчивый и сильный, но более рассудительный Жиль давно потерял всякую надежду на успех. Но однажды утром, обследуя западни и подходя к одной из них, имевшей вид простой черной петли, прилаженной поперек тропинки, точь-в-точь такой, в какую во Франции ловят косуль, — Жиль, шедший впереди, сквозь листву разглядел какое-то темно-серое пятно. То оказался большой жирный ягненок, попавший в гибкую петлю головой. Виктор в два прыжка очутился около своей добычи. Задыхавшееся животное еще дышало. Схватив его за уши, и крепко держа его между ног, моряк верной рукой моментально, с какой-то дикой радостью, перерезал ему горло. Жиль содрогнулся. Вдруг, недалеко от них, в чаще они услышали тревожное блеяние и шум от какого-то удалявшегосяживотного.

— Ах, черт возьми! Ведь, это матка! Она была там!.. Вот стерва-то! Ведь, и она могла попасться — вскричал Виктор, поднимаясь с колен.

С его лица градом струился пот. У его ног распростерт был мертвый ягненок, протянув лапы с головой, в большой луже крови, обильно лившейся из разрезанного горла. В этот сравнительно прохладный час утра в кустарниках царила полнейшая тишина только вдали, несколько минут, слышался треск сучьев под ногами убегавшей овцы и шорох потревоженной листвы.

Моряк, взглянув на тушу пойманного ягненка крепко выругался и, подняв правую руку, с силою воткнул два раза подряд свой нож по самую рукоятку в его внутренности.

— Это зачем же?.. — бледнея от ужаса, пробормотал Жиль.

— А за других!..

Словно отведя душу на убитом животном, он пришел в себя и успокоился, ожесточение его прошло. Привязав ягненка за ноги к длинной, прочной жерди, они, взявшись за её концы, потащили его к пещере. Освежевали они его и разрубили на части ровно через час. Еще до полудня на прочный вертел, который они соорудили над костром, они надели целую четверть баранины.

Стоя над куском аппетитного мяса возле вертела, Виктор то поворачивал его, то, заложив назад руки и расставив ноги, с умилением следил за тем, как огонь лижет поджаристую корку. Жиль наблюдал за огнем, подкладывая в угли сухие сучья, и тоже облизывался от предвкушения предстоящего пиршества.

Они не ушли и не переменили поз даже тогда, когда солнечные лучи добрались до них, в защиту от них они только, как могли, прикрыли голову пальмовым листом. Наконец, кожа на мясе стала глянцевито поджаристой, мясо показалось им достаточно поджаренным они разрезали его на части и стали обедать.

Моряк ел с жадностью, он был сильно голоден. Но взглянув на Жиля и собираясь о чем-то спросить его он вдруг заметил, что тот сидит понуря голову, не ест словно кусок застрял у него в горле, а по щекам его текут слезы.

— Чего же это ты, глупый малый? — взволнованный, очевидно, тою же мыслью, которая вызвала слезы у его товарища, спросил он, мрачно поглядев на него и в свою очередь глубоко вздохнул. Нож, на котором он нес в рот кусок мяса, заметно дрогнул в его руке.