— Как у нас дома?.. Знаю! И пахнет также!.. Скверная, брат, штука, — пробормотал Виктор. — И вот поди-ж ты, — размышлял он, — как странно человек устроен! Кусок бараньего окорока может как подействовать!.. Просто всю душу вывернул!..

Полным глубокого недоумения жестом Жиль молча согласился с этим замечанием, точно выразившим и его настроение. Он расстроенно поглядел на товарища и оба они в глубокой задумчивости, забыв про еду, просидели так нисколько минут, почувствовав между собою тесную связь, вспыхнувшую на почве общих далеких и теплых воспоминаний...

Затем, оба, уже не спеша, принялись за прерванную еду.

Тысячи смутных представлений взволновали их обоих, из этих представлений самыеясные навевали такую тоску, что даже само мясо, казалось, получало горьковатый привкус и плохо шло в горло.

Жилю вспомнилось детство, когда по вторникам по издавна заведенному обычаю, в его семье к ужину обязательно подавалась баранина под сладким фасолевым соусом. Виктор видел перед собою это же блюдо, традиционное на всяком праздничном столе его рабочей семьи в годовые и национальные праздничные дни, на крестинах и свадьбах...

Обоим вспомнились разные уголки милой родины, люди, дружбу которых тогда они не ценили и на которую тогда мало обращали внимания; целый ряд мелких, таких не имевших никакого значения, привычек и традиций, в их глазах при воспоминаниях получал теперь совсем иной смысл; сквозь призму настоящего, прошлое казалось им самым счастливом временем, а ароматные испарения от этого жаренного мяса были им и тягостно и в тоже время такими упоительно сладкими.

Издалека до них доносился шум мощных ударов прибоя и, в особенности на впечатлительного Жиля, он производил мучительное впечатление грубого голоса незримой и неумолимо суровой стражи, охранявшей их место заключения...

Съев несколько ломтей ягнятины, они взялись за свою обычную еду — фрукты и проглотили их с необычайной жадностью, словно находя в них какой-то особый вкус, словно только что насытившись жареным, хотели заставить себя забыть его вкус.

Эта первая удача вернула им безмятежный покой. Виктор слишком устал, чтобы опять начинать охоту за овцами и, как он не упрекал себя в этом, эта доставшаяся ему с таким трудом первая добыча радовала его гораздо меньше, чем он думал. Теперь все его ближайшие планы склонялись к тому, чтобы охотиться за более доступной дичью и более разнообразить стол. Но подобной охоты не было достаточно, чтобы губить все его свободное время. На это ежедневно по утрам требовалось, в общем, не больше часа. Запас пищи делался на один день, покрытый свежими листьями и положенный в тени прохладной пещеры, он не портился до вечера.

И сильным, здоровым человеком, каким был Виктор, начинала овладевать скука и тоска по физическому труду. Никакое другое занятие, не требовавшее мускульной деятельности, не могло рассеять их у этого мало развитого умственно человека. Изредка Жиль пытался втянуть его в разговор на общие темы, но смотря по настроению, большей частью, мрачному и угрюмому, тот отвечал либо желчными тирадами о неравенстве человеческой судьбы, либо, опершись руками на колени и понуря голову, сидя сгорбившись в тени пещеры, отвечал одними междометиями и невнятным мычаньем.

Или вдруг, сорвавшись с места, стремглав убегал либо в какое-нибудь более или менее глубокие соседние сухие овраги, исполосовывавшие остров по всем направлениям, а чаще на холм, где с тупым отчаянием во взоре дико уставлялся на океан и далеко во все стороны расстилавшийся горизонт.

Иногда его, очевидно, прямо искушал ящик с инструментами и Жиль удивлялся странному выражению его лица, когда он, стоя над этим ящиком, задумчиво перебирал их, словно придумывая себе работу. С восхищением, смешанным с какою-то нежностью, он долго глядел на них и, не выдержав, схватывал либо топор, либо рубанок. Скоро он зарывался в целый ворох стружек или щеп и его лицо принимало тогда сосредоточенно серьезное выражение погруженного в свое дело плотника и в то же время довольного и счастливого человека.

Глядя на него, Жилю, которому нечего было делать, становилось положительно завидно.

— О, если бы у меня теперь были книги! — мечтал он, с сокрушением вздыхая.

Однажды вечером Виктор вдруг сказал:

— Вот что, виконт!.. По-твоему, видно, и достаточно забавно, и удобно, и даже вполне практично, нам тут, как дикому зверю, валяться в этой подземной конуре! А мне это начинает действовать на нервную систему... Во время рыбной ловли надумал я одну комбинацию... Мы себе выстроим хижину. Уж давным-давно, еще на родине, под хмельком, мечтал я о том, чтобы собственным домиком обзавестись… А лесу тут сколько хочешь!..

— А сколько труда на это надо? Ты об этом думал? — вздохнул Жиль.

— А руки то у нас на что? — возразил моряк. Могу похвалиться: мои кое на что еще годятся! Я тебя кое чему научу. В работе я очень требователен и самый отъявленный лентяй, и бездельник в моих руках шелковым становится. Ты в первыенедели, полагаю, хорошо видел, кто в проклятущую жару эту таскал на пик трёхпудовые вязанки хвороста, когда мы там жгли огонь и кто его поддерживал, когда он гас...

— Это все так, — возражал Жиль, — но строить это совсем другое дело! Ты сообрази, сколько труда тебе стоит смастерить хоть небольшую скамейку!

— И вовсе не столько, сколько ты воображаешь! — упорно стоял на своем Виктор, вставая и медленно поворачиваясь к Жилю.

Резко, словно ни к кому не обращаясь, он бросил в темноту пещеры, где сидел Жиль:

— Как я сказал, так и будет! Завтра начинаем!!

Место для постройки долго искать им не пришлось.

В ближайшей к пещере и достаточно затененной деревьями долине Виктор нашел ровную площадку обмерил ее и своим выбором остался совершенно доволен. Громадные стволы старого бамбука, легкого и прочного материала, украшали опушку узкой лесной прогалины. И вода была по близости. К будущей постройке они притащили все необходимое: лопаты и заступы, железную проволоку, ящик с инструментами, топоры и наковальню, оставив в пещере лишь необходимые для ежедневного пользования вещи, на чем настоял исключительно Жиль, так как моряк хотел решительно все забрать на место постройки.

В суровом молчании, обычно свойственном ему, когда он был особенно увлечен работой, Виктор с истинным удовольствием покинув пещеру, и устроился на вольном воздухе около места будущих работ. В нем проснулся инстинкт рабочего жителя городского предместья, заботливо присматривающего за своей лачугой и, без всякой подготовки, смотря по надобности, превращающегося то в штукатура, то в кровельщика или маляра, то в садовника, если перед домиком у него есть хоть крохотный палисадник, несмотря на то, что все имущество такого бедняка два узла с разным хламом да три сундука.

Четыре дня подряд работали они и Виктор, как будто, никакой усталости еще не чувствовал. Вечеромчетвёртого дня Жиль бросился на землю, обхватил голову руками, закрыв ими и лицо, и лежал, как подкошенный, не шевелясь, на самом солнечном припеке.

— Что это еще с тобой стряслось? — спросил Виктор.

— Я смертельно устал. Вот что! — глухо ответил Жиль.

— Да отчего же? — забеспокоился моряк.

— Ото всего! Решительно ото всего! —взмолился с тоской молодой человек.

От тяжелой мотыги, увесистых топоров, прополки трав, от непосильной возни с лежавшими в траве срубленными стволами бамбука...

— Что это за преждевременные роды у тебя! — возмутился Виктор, —Нечего тут охать о чрезмерной усталости; подождал бы хоть, пока настоящее дело начнется, настоящая постройка! Просто ты мокрая курица! — с негодованием сплюнул он.

Жиль заплакал.

Чувство собственного ничтожества и слабосилия стыд и оскорбленное самолюбие вызвали горячие слезы. Эта грубая работа не только утомляла, не только надламывала последние остатки сил физических, но и унижала его. Ведь, и на этом затерянном в океане клочке земли он в душе не перестал чувствовать себя интеллигентом-дворянином и невозможность избежать, ссылаясь на свое происхождение и родовитость, порою очень грязной работы, ставили его ежеминутно в самое тяжелое положение. И без того Виктор при всяком удобном случае иронически подчеркивал его происхождение и оттого, что наравне с этим грубым мужиком он вынужден был переносить лишения и работать плечо о плечо, он страдал куда больше, чем от самих лишений. В эту минуту он искренне гнушался Виктора.

Следующим утром, отдохнув и придя в себя он проклинал свою неблагодарность и понурясь покорно взял заступ в руки, упрекая себя в неуместной и глупой гордости. Вечером того же дня он, однако, почувствовал себя опять прескверно. Его бил сильный лихорадочный озноб и, когда он воротился домой к обеду, ломота во всем теле стала невыносимой.

Сон вовсе не принес ему облегчения. К утру он весь дрожал, во рту была страшная горечь и, чтобы не застонать, он крепко стискивал зубы. Выжав в чистую, холодную воду сок нескольких кислых плодов, вкусом напоминавших лимон, Виктор несколько раз давал ему напиться и, наконец, сев у его изголовья, чтобы не обеспокоить больного, взял его за правую руку и долго, сочувственно пожимая, держал в своей. В полутьме пещеры Жилю было едва видно его лицо, бесконечно нежное, никогда еще не виденное выражение устремлённого на него взгляда Виктора его глубоко трогало.

«Как он мне предан!» — проносилось в его больном мозгу в минуты сознания. — «Ведь, он мне и друг, и брат! Мне так худо, а как он за мной ухаживает!» — в восторге повторял Жиль. И теплое нежное чувство наполняло его умилением.

Чтобы заставить его пропотеть, Виктор заботливо укрыл его всеми имевшимися у них шкурамиЖиля стесняла их тяжесть, но он покорно сносил это неудобство в угоду товарищу. Как всякий, в опасной болезни, верит в первогопопавшегося, пытающегося помочь человека, так и Жиль безусловно верил в этогонеопытного рабочего и ждал от него облегчения. Словно в лицо какого-нибудь ученого профессора, всматривался больной в выражение лица этого полнейшего невежды и временами пытался определить по нему диагноз своего недуга. Но необходимое для этого усилие было мучительно тяжело для его больного мозга, мысли поминутно разбегались и испарялись из его головы, как легкое дуновение воздуха.

Болезненное состояние Жиля длилось двое суток. Затем жар начал спадать и так пугавший Виктора остеклянелый, остановившийся взгляд больного стал более живым и сознательным. В пещере стояла невыносимая духота раскаленной печи. Взвалив в один прекрасный тихий вечер выздоравливающего на плечи, моряк перенес его на лужайку под деревья.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивала эта заботливая сиделка. — Хорошо ли тебе дышать тут?

Молодой человек отвечал утвердительным кивком головы.

— Во всяком случае ты себя здесь лучше будешь чувствовать, чем в нашем знаменитом замке, — шутил моряк. — Вздохнешь хоть на чистом воздухе!

Жиль с улыбкой кивал головой.

— Я болезни хорошо лечить умею. И людей, и скота! — хвастался Виктор. — Представь себе, на «Ундине» раз у нас здоровая снасть упала с рангоута и нашей судовой собаке лапу перешибла. Ну, выла она, конечно, отчаянно. Выла да мучилась так, что молодые матросы, конечно, уж за борт ее вышвырнуть собирались. Я им и говорю: оставьте! Вылечу! И что ж ты думаешь? Вылечил! В планшетки, понимаешь, завидел. Да! А через месяц пес даже не хромал нисколько, на всех четырех по делу опять носился, как ни в чем не бывало!..

К горлу Жиля подступал какой-то клубок душившего его чувства от невыразимой нежности к этому простодушному парню.

— Честное слово!.. Счастливый это пес был!.. — после некоторого молчания прибавил Виктор не без гордости вспоминая этот эпизод, это маленькое доброе дело, мечтательно уставился на темнеющее вечернее небо.

На другое утро он убежал чем свет и принялся за постройку. Жиль был крайне изумлен, когда он вернулся около полудня: только чтобы повидать его и заботливо справиться о его здоровье этому доброму малому по адскому пеклу пришлось пройти больше трех четвертей часа.

Довольно сильные пароксизмы лихорадки, не имевшие, однако, прежнегоопасного характера, повторились у Жиля один за другим еще два, три раза. Объяснялись они не столько климатом острова, сколько чрезмерными лишениями первых недель и усталостью. При каждом таком приступе лихорадки Виктор сильно тревожился. Но скоро они стали слабеть и, наконец, совсем прекратились. Жиль, казалось, совершенно оправился. Питательная пища и полный покой постепенно вернули ему силы настолько, что, увидав однажды Виктора с большим кувшином отправлявшегося за водой, он выразил желавшее идти с ним вместе к ручью.

Товарищ серьезно и даже с некоторым оттенком пренебрежения поглядел на него:

— Нет. Это то уж вовсе не по тебе. Много будешь прыгать — еще шкуру потеряешь! Опять раскиснешь!..

— Уверяю тебя...—начал было Жиль.

— Ерунда! — отрезал моряк. —Я сказал нет! И кончено! Здесь я распоряжаюсь!

Ударив Жиля слегка по шее, он заставил его сесть на кровать. Ноги его, действительно, еще были слабы.

— У самого ноги трясутся, а туда же!.. Неженка!.. — И не слушая Жиля, ушёл.

Вернувшись он бросил ему на колени свой тростниковый плащ, случайно разорвавшийся по дороге.

— Ну вот, если хочешь быть полезным, почини хоть эту хламиду... Ты видал, как я работаю, поработай и ты.

Жиль сначала не решался. Но Виктор настаивал:

— Ведь, это совсем по твоей части! Пальцы у тебя проворные, терпения у тебя, кажется, хватит. Ты достаточно ловок и вкус у тебя есть. С твоим прилежащем, да коли еще наловчишься, настоящая из тебя японка выйдет!

VI

С этого дня труд свой они поделили.

В том товариществе, которое они из себя представляли, один взял на себя, по молчаливому согласию, добровольно и по взаимному снисхождению к силамкаждого, соответственно своим способностям, активную роль, заботу о борьбе за существование и чернуюработу, другой—обязанности по их несложному хозяйству.

И если Жиль сначала не хотел браться за починкупорванного плаща, то вовсе не потому, что не хотел бы оказать услуги, потребованной от него товарищем, а исключительно потому, что искренно считал себя неспособным к подобному труду. Его неумелость неприспособленность уже давно стали для него не требующими доказательства аксиомами. Множество раз пришлось ему в них убеждаться и, в конце концов, он сам твердо поверил, что решительно ни к чему не годен. На самом деле это вовсе не значило, что руки его ни к чему не годились, просто только ни к какому грубому физическому труду они не привыкли.