Весь он, казалось, дрожал от волнения и какого-то испуга. Не говоря, однако, ни слова, стиснув зубы, дико сверкнув глазами, он быстро потащил молодого человека за руку по кучам камней по направлению к вершине холма. Сейчас же, у самой его верхушки, была полоса земли, почти сплошь заросшая густым кустарником. Виктор бросился в эту заросль; не обращая внимание на царапины, от которых совсем не защищали его телорасходившиеся по бокам полы его самодельного тростникового плаща, пробежал через кусты и, наконец, став боком к Жилю, показал ему на узкую, открывшуюся его глазам лужайку.

— Видишь теперь, чья эта овца? — почти шёпотом сказал он.

На лужайке в беспорядке валялись кости человеческого скелета. Или точнее, его отдельные части, потому что, по-видимому, у скелета не хватало большой берцовой кости и некоторых меньших. Могучие тропические ливни, по всей вероятности, унесли часть костей, а остальные до половины погрузились в желтую почвенную грязь, как камень в течении какой-нибудь четверти часа затем ставшую твердой, оторванный от шейного позвонка череп своими глазными дырами, словно смотрел на свою правую плечевую кость, высовывавшуюся из глины. Верхние позвонки были в мелких осколках. Кость руки лежала на бедренной. Одна половина грудной клетки, как и кости другой руки, была занесена глиной, а другая еле белела своими ребрами среди густой травы, проросшей между ними. Если бы не череп, то эти ребра можно было принять издали за плохо скрытый капкан для дикого зверя.

Остановившись, как вкопанный, Жиль не смог удержать восклицания ужаса. Глава у него закатились колени так задрожали, что, не подхвати его Виктор он тут же грохнулся бы без сознания. Когда он пришел в себя, весь он был в поту. Его измученные горем и утомленные усталостью нервы не могли держать такой мрачной картины. Но над этой, столь мало подготовленной к трагическим переживаниям душой, самолюбие не теряло своей власти. Его охватил стыд, лишь только сознание к нему вернулось. Что это за мужчина, что падает в обморок перед скелетом?.. Нежный и жалостливый взгляд Виктора стеснял его.

— Что мы теперь станем делать? — спросил он все еще дрожавшим голосом.

— Пойдем, поищем его логово, — ответил моряк.

— Если это не на этом холме, тем хуже для нас, придется тогда искать кругом. Да мы должны его найти. Жил же где-нибудь этот тип?!

— Вероятно, прямо под открытым небом, как мы, — заметил Жиль, встряхивая головой.

Но у моряка были на этот счет, очевидно, другие соображения.

— Что? А стадо? А овцы с баранами, да ягнятами? Где же они, по-твоему, помещались? — грубо огрызнулся моряк, вызывающе глянув на молодого человека, словно желая сразить его неопровержимым аргументом.

— Ты, кроме шуток, должно быть думаешь дурья голова, что человек с целым стадом, — какой-нибудь шалопай и довольствуется камнем вместо постели? Молчи уж лучше, маменькин сынок! Говорю тебе, самое большее, через час мы разыщем его закуту!

Когда сильно взволнованный и еще заметно бледный Жиль собрался, наконец, с силами, они отправились на поиски, то не через час, а через несколько минут, после нескольких шагов по той же лужайке, позади гребня холма, в скалистом массиве обнаружили загороженный несколькими крупными каменными, поросшими пальмами, глыбами, вход в какую-то пещеру.

В ней царила прохлада и полумрак, воздух был довольно зловонный. В темноте путники сначала ориентировались очень плохо, ослепленные яркими полуденными лучами солнца тщетно стараясь что-нибудь разглядеть.

Вдруг Жиль наступил на что-то легкое и металлически звякнувшее под его ногами. Подняв это и вынеся к порогу они, к большой своей радости увидали плоскую лопату, обычно употребляемую для садовых работ. Эта заржавевшая и, видимо, сильно изношенная вещь показалась, в особенности моряку, целой драгоценностью и ее рукоятка, за которую он жадно ухватился, заметно дрожала в его руках.

— У двоюродной сестры моей бабушки, что осталась в Дрейле, точь-в-точь была такая же, — умилялся он.

Когда глаза их немного привыкли к полумраку пещеры, из него постепенно стали выступать отдельные предметы, то валявшиеся на земле, то висевшие на стенах или лежавшие на грубом столе и на такой же примитивной работы скамье. Иные были видимо, собственного производства, но многие — были европейского происхождения, говорили о культуре и прежде, чем попасть в мрак этого неприветливогочеловеческого жилья, много морей повидали. Плесень и пыль, которыми они были покрыты, ясно показывали, что рука человеческая давно до них не касалась и что владелец их погиб сравнительно давно.Целый час провели Жиль с Виктором, обшаривая все закоулки пещеры, собирая и осматривая эти реликвии после жившего когда-то здесь человека. Порою ими овладевал восторг при обнаружении особо ценных для них находок, и они пускались в пляс от радости и смеялись, некоторые же вещи, по своей трогательности, вызывали в них умиление.

Все их они вытащили на солнце, занялись очисткой от пыли и ржавчины и еще раз их любовью перетрогали и пересмотрели.

То были: чугунный котелок для пищи и два горшка, две лопаты, три заступа, столько же топоров, небольшая наковальня, огниво, два ножа и ящик со столярными инструментами, несколько мотков железной проволоки, связок веревок и катушек ниток, глиняные блюда и крынки, видимо, изготовленные уже на месте, в большинстве украшенный наивным орнаментом и рисунками, восемь овечьих шкур, рваная одежда, двадцать или тридцать сыромятных кожаных ремней; большая, плетеная из тростника шляпа без дна, старый ржавый карабин со сломанной гашеткой, — только ни пороха, ни пуль нигде небыло, — и, наконец, три рогатины из какого-то страшно крепкого дерева, и два лука со стрелами..

До самой ночи возились обрадованные островитяне со своим богатством, перебирали его, чистили, исправляли и потом снова уносили в пещеру. В глубине ее был совершенно темный закоулок, там они сложили наболее крупные вещи, как в кладовую. Кончил свой трудовой день Виктор сооружением настоящей метлы и ею тщательно подмел неровный пол пещеры, выбросив из неё заражавший воздух и разлагающийся сор и остатки еды, оскорблявшие его чувство опрятности. Немного спустя, после уже обеда, когда Жиль около него усиленно раздувал огонь на камнях и кругом царила мертвая тишина, моряк поделился со товарищем по несчастью своими мыслями:

— Ну, и встреча! — начал он, подразумевая жившего здесь человека, — от такой встречи кровь леденеет в жилах, как о своей то собственной судьбе подумаешь!.. Жил, ведь, человек и нет его!.. Откуда только взялся здесь этот субъект? Что? Ты какого об этом мнения, а?

Жиль не имел о б этом ровно никакого мнения.

— Тоже, вероятно, кораблекрушение... А, может быть, чудак какой-нибудь... Бывают разные... — не окончил он, сильно закашлявшись от едкого дыма, попавшего в горло.

— У меня на этот счет свои соображения, — продолжал Виктор, — И увидишь — не так они глупы! Это мне опыт говорит. За пятнадцать лет много я и сам видывал, много чего слыхивал, а у кого глаза да уши на месте, понимаешь, тот превосходно все соображает. Так вот, видишь ли, — продолжал он внушительно, — предположи, что в один прекрасный день судовая команда взбунтовалась на борту. Ну, из-за пищи там или из-за вина, что ли… Бывает это в нашем деле морском — частенько и уж, разумеется, не к торжеству милого правосудия. Что же делает командир судна со своим офицерьем? Хватают в одну прекрасную ночь зачинщика, кто за буйную голову, как они между собою говорят, кто за плечи, а ребята их за ноги, да и валят такого молодчика в какое-нибудь старое корыто, разумеется, в виду какой-нибудь скалы, вот вроде этой, которую с судна видно. Ну, в шлюпку какой-нибудь нестоящей дряни сунут, ружьишко старое, хлеба да воды. Надо же им, прохвостам, тоже перед собою гуманными то показаться. Отчего дрянью не пожертвовать?.. Человек, мол, всё-таки... И прости прощай. Счастливо оставаться! Забирай, старушка, ветер и ступай на скалы и все кончено! Потом, конечно, точный рапорт напишут, в судовой журнал занесут. А затем бутылка виски, да три стакана. С тем типом после этого все кончено, он умер для всего мира, в чистый расход выведен, а жить ему, конечно, разрешается, сколько угодно!..

— Ты это сам видел? — недоверчиво покосился Жиль.

— За меня люди видели! — не допускающим возражения тоном отрезал моряк. И не размазня какая-нибудь, а люди настоящие, школенные, ловкие. Они все рассказывали и доказательства приводили, судно называли, и годы с месяцами... Врать не станут!..

Но молодой человек упорно не хотел отказаться от своей скептической точки зрения на это:

— Видишь ли, Виктор, — заметил он, — если бы все это было так, как ты говоришь, я давным-давно знал бы об этом и не от тебя первого мне пришлось бы об этом слышать...

Моряк вдруг пришел в ярость. В тени сверкнули его крупные ладони, потом он громко и быстро хлопнул ими по земле: — А тебе говорю, что таков обычай! — грубо закричал он на Жиля, уставившись на него и выпучив сверкнувшие злые глаза. — Да! Обычай! — повторял он. — Загляни в старые книги, покопайся в истории мореплавания и увидишь. Там это черным по белому ясно написано. Сам читал! А ты много знаешь? Грубый это народ!.. Впрочем, чего спорить с тобой? — волнуясь продолжал он. — Ты теперь сам их жертву видел, — и он указал на лужайку со скелетом. — А лопаты жалкие да заступы видел или нет? Все, что они ему дали, да, пожалуй, на прощанье еще пару овец с бараном! Вот с чем они его высадили на этот паршивый островок! Ну? Выдумываю я, или это правда? Как ты думаешь? Конечно, я понимаю, что тут речь идет о чем-нибудь серьезном, а ты, не вникнув, готов будешь до опухоли на языке всеми своими святыми клясться, что он не зачинщик... А таким манером народ и угнетают...

Что было отвечать на подобные аргументы? Жиль молчал, опустив голову.

Пламя костра начало погасать. Жиль подкинул в него сухих сучьев...

— Проклятая навозная куча! — ворчал Виктор.

V

На следующий день первым их делом было выковать могилу и похоронить остатки найденного ими скелета, чтобы спасти его от окончательного разрушения дождями. Жиль работал лопатой вяло и не охотно. Эта тяжелая работа была не по силам его рукам и утомляла его чрезмерно. Зато Виктор, обнаженный по пояс, работал за двоих, как настоящий землероб и, казалось, был очень доволен, когда под его мощными ударами заступом подавалась затвердевшая, как железо, глинистая почва.

Когда яма была готова, они передохнули немного, уложили кости в могилу и молодой человек, наскоро прочитав про себя молитву, предложил поставить на могиле и крест.

— Этого не хватало! Ты бы еще обедню спел — иронизировал Виктор. — А вдруг это негр?! Милый сюрприз ему будет, как его сразу на небо доставят? Может, и мне из себя певчего-мальчишку изобразить? Что?

В нем, видно, еще не улегся вчерашний гнев. Жиль не настаивал и отправился с моряком в пещеру отдохнуть. Но спустя час, Виктор схватил молоток, нисколько гвоздей и топор, предварительно освидетельствовав его острие указательным пальцем и, не говоря ни слова, отправился куда-то по скалам по направлению к оврагу. Вернулся он, волоча под своим тростниковым плащом большой ствол бамбука. Топор с молотком он засунул за пояс.

— Ну, вот тебе! — Твою выдумку! — грубовато бросил он.

Его тон был, видимо, утрирован. Он как будто стеснялся сам своей уступки, стыдился своей слабости и намеренно отвернулся, когда заметил на себе благодарный и растроганный взгляд товарища. Но Выразительность этого красноречивого взора страшно на него подействовала и несколько минут он чувствовал себя по-настоящему взволнованным.

— Да, как это ни глупо, а, пожалуй, должно быть, и нужно! — ворчал он себе под нос.

Он, видимо, перестал уже сердиться, сознав, что сердился совершенно неосновательно и упорствовать дальше в гневе было бы глупо.

Жиль снес самодельный крест на могилу, вырытую им на самом высоком месте холма, а Виктор вкопал его в заранее приготовленную яму. Хотя его сектантские убеждения рационалиста не допускали в этом вопросе никакого снисхождения, и он подобную эмблему находил смешной, самой по себе, но все же он мог не согласиться, что крест этот может достойно отметить место упокоения неизвестного товарища по несчастью на этом затерянном острове, хотя тут-же прибавил, что в этом смысле, много практичнее; был бы какой-нибудь каменный столб, который, не портится от дождей и несокрушим для бурь.

Хорошие отношения и мир на несколько дней воцарились между Виктором и Жилем. Сравнительно с жизнью в течении первых недель вынужденного плена на этом клочке земли, нынешняя была несомненно и значительно более удобной, и приятной. Ни тот, ни другой уже не думали о переселении на пик. Прежде всего, это стоило бы неимоверных трудов. А затем, что они этим выиграли бы? Покидать пещеру им вовсе не хотелось, в особенности, в виду приближения периода дождей, на пике ведь, негде было бы укрыться. Эта часть их владений была, конечно, много глуше, чем около пика, (перед ним тянулась щетина девственного леса, в тысяче шагов от пещеры имелся родник чистой воды, а на берегах его, на уступах холма к нему спускавшихся росла пышная трава), но именно здесь почти исключительно паслось то стадо, которое их и привело сюда и отдельные головы которого часто заходили в окрестности пещеры. В остальной части острова больше никакой дичи не было видно. Как Виктору, так и Жилю до отвращения уже надоели плоды и фрукты, по горло они были сыты устрицами тощая вареная дичь опротивела и была мало питательна, а крохотные иногда несъедобные яйца её, разумеется, требуя от них больших усилий по их разысканию, не могли подставлять из себя настоящей еды. По близости самим Провидением посланного им стада вполне естественно они стали мечтать о куске настоящего мяса, о наваристом, жирном супе, вообще о плотной, питательной и вкусной пище, к которой они привыкли в культурной, жизни.

Хотя мрачные мысли по-прежнему не выходили у них из головы и неотступно преследовали их по целым дням и даже по ночам, желание хоть чем-нибудь скрасить свою суровую жизнь все же не покидало их. И потому они упругой сухой травой переложили свои жесткие невыделанные бараньи шкуры и устроили себе по настоящей удобной постели.