По мере того, как Жилем овладевала усталость, и мысли эти, которыми он вначале пытался поддерживать свою ослабевающую бодрость, тайно вели свою разрушительную работу в его сознании. Они привели его наконец, к определенному сознанию непростительности слепого сумасбродства и непроходимой глупости своего пагубного намерения бросить родину и отправиться Бог знает куда. Проснувшиеся угрызения совести остро и волнующе постепенно будили в нем жгучее раскаяние.

Разве раньше чего-нибудь недоставало ему для полного счастья? Чего он ждал от своего путешествия, на что надеялся, убежав из дому, как своевольный школьник? Ведь, все мыльные пузыри нашей пылкой фантазии от столкновения с грубой действительностью должны рано или поздно разлететься в пыль и восхищаться каким-нибудь полинезийским архипелагом и знакомиться с ними, не в тысячу ли раз лучше, сидя дома, по иллюстрациям в книгах? Подобно волнуемому вечной тревогой любопытства человеку, для которого на свете не существует той страны, куда не ступила его нога и он, для увеличения запаса своих впечатлений, считал необходимым броситься в кругосветное путешествие. Какой это был необдуманно глупый поступок с его стороны, объясняемый исключительно его молодостью!.. Да и много ли действительно ярких памятных впечатлений оставили в нем несколько портовых городов, в которых ему пришлось побывать проездом?

Но вот разразилась страшная катастрофа и пустынный остров, на который судьбе было угодно сохранить ему жизнь, здесь так живо заставил его мысленно перенестись на родину... Он, может быть, ожидал встретить здесь пантер, обезьян, страшных змей, а, кроме пернатых да нескольких грызунов, нашел только безобидных овец... „Какая все это ложь эти заманчивые, красивые только в книгах, блестящие картины тропической природы, красоты теплых морей и новых небес! “— думалось ему. „Самым обычным и наименее губительным даром этой природы, надо считать малярию. Поверил я миражам экзотики, обольстительным перспективам получить новые впечатления, яркие незабываемые, и должен за это платить жизнью! “

Навязчивая идея о близкой, бессмысленно-глупой и бесславной смерти, на заре жизни, вдали от любящих и обожаемых им людей, не покидала его ни на минуту. Тщетны все наши усилия вырваться отсюда и ни к чему они не приведут! — неотступно стояла в его мозгу. Глупые надежды его товарища внушали ему лишь глубокую жалость...

Шли они так до самого вечера. Утром следующего дня, подкрепившись тем, что дало им море, найденными по пути плодами, они снова были готовы в путь. Как и накануне, он не был особенно труден. Но после полудня они у самого берега, у скал которого свирепо бушевал прибой, натолкнулись снова на непроходимую чащу стволов, исполинских корней и лиан первобытноготропического леса. Осыпи почвы у подножья этого леса, поднимавшегося в гору, заставили их остановиться с первых же шагов.

— Как же мы тут пройдем? — в недоумении раздумывал Виктор.

— Да, если мы тут станем пробираться, мы живьем сдерем себе всю кожу, — констатировал Жиль.

— Надо поискать какой-нибудь прогалины или более редкого леса. Пойдем пока вдоль опушки! Там увидим! — предложил он.

Целыми часами бродили они там, удалившись уже далеко от морского берега, и делая крюки и бесчисленные обходы точно так же, при обходе береговых излучин. Но повсюду царил тот-же растительный хаос,буйные заросли не хотели давать им дорогу. Везде громадныеузловатые корневища и нити зоофитов, как крепко сплетенные пальцы чьих-то рук преграждали дорогу, гроздья разнообразнейших цветов всех цветов радуги, то мясистых, то воздушно легких, в изобилии покрывали колючие ветви змееподобных, то прихотливо вьющихся, то ползучих лиан. То была плотная зеленая ткань, не пропускавшая в лес света ни сверху, ни с боков и своими страшными иглами охранявшая это заколдованное, девственное царство.

В своем лихорадочном нетерпении Виктор забрался было в чащу, обманутый одним местом, где он будто бы завидел чистую полянку в лесу. Он бросился в густой кустарник и через нисколько минут выбрался оттуда с окровавленными руками и израненными ногами. Уже небольшие возвышенности и пологие холмы перешли в плоскую степь, и дорога стала ровнее. С вершины пика еще можно было заметить, что извилистая полоса лесов, как река, то широко разливавшаяся, то суживавшаяся, прихотливо тянулась по диагонали острова, но заметного перерыва между этой темной лентой нигде не было видно.

Случайно поднялись они на какой-то холм. Взглянув прямо перед собою, им сразу бросился в глаза, как какая-то обетованная земля, участок леса на противоположном склоне холма, где сквозь густую листву можно было видеть местами землю. Деревья там росли в некотором отдалении друг от друга и, казалось, через этот участок можно было пройти свободно. Но солнце уже село, быстро наступала тьма и путникам пришлось думать об отдыхе и ночлеге.

С самогораннего утра, на следующий день, они, наконец, нашли что-то вроде просеки, образовавшейся здесь потому, что на каменистой почве, состоявшей из кучи обломков скал, здесь не могло расти ничего, кроме мелкого кустарника и низкорослых пальм, каким-то чудом коренившихся в твердой, как железо, земле. К счастью, у большинства этих кустов не было даже обычных несносных колючек. Ветви их были очень гибки и, цепляясь за них, можно было легко подняться на довольно крутую возвышенность.

Взбираясь на нее, Жиль обратил внимание Виктора на клочки серой шерсти, кое где оставшейся на сухих обломанных ветках кустарника. На земле, когда-то сырой от дождя и теперь затвердевшей, видны были следы овечьих копыт. Очевидно, овечье стадо пользовалось именно этим проходом в лесу при своих передвижениях с одной части острова на другую может быть, в поисках пастбищ.

Жиль с Виктором, после небольшого подъема выбрались, наконец, из леса и с великой радостью оглядевшись по сторонам, убедились в том, что прямо перед ними, налево и направо, расстилалась широкая степь. Лесной массив остался позади. Направо, сквозь деревья опушки, вдали блестело море, хорошо видное с той высоты, на которой они стояли. К нему они и решили направить свой путь.

Вдруг Жиль с изумлением вскрикнул:

— Смотри-ка там, Виктор! —

— Вот так штука! — в свою очередь изумился моряк. — А что, если к ним подобраться?

На равнине, невдалеке от них, настолько близко, что можно было сосчитать отдельных животных, паслось штук пятнадцать овец. Руно на всех было очень густо и длинно. Вокруг стада резвилось несколько ягнят, уже довольно взрослых и сильных. Завидев людей, старый матерой баран вожак громко заблеял и стадо густой толпой в одно мгновение понеслось по степи. Ягнята не отставали от своих маток.

— Ну, теперь за ними! — крикнул Виктор. — Бежим по их следам! Гляди-ка, и они к морю!..

С громким криком бросился он бежать. Безумная надежда отыскать хозяев этого стада окрыляла его и придавала ему сил. По этой волнистой степи он должен был прыгать, как олень, то спускаясь в небольшие ложбины, то взбегая на небольшие холмы. Менее привыкший к быстрому бегу и более слабый Жиль сейчас же отстал от товарища, но бежал упорно, теперь тоже полный надежды. На самом деле, что бы было удивительного в том, если бы теперь вдруг, на каком-нибудь холме, из того кустарника или вот из следующей ложбинки, появился бы сбитый с толку их криками и бегством стада какой-нибудь пастух-дикарь черный или желтый. Сначала, он, конечно, их испугается, а потом примет их под свой кров, быть может, приведет в свой поселок и приютит. Не важно, испуган будет он, или враждебен им, но где-нибудь да он должен показаться, это было неизбежно: ведь бежит его стадо, какие-то чужие люди его гонят... близко ли, далеко-ли, рано или поздно он непременно покажется.

Вдруг стадо, словно растаяло, скрывшись за недалеким холмом. Как сквозь землю провалилось. Напрасно Виктор разыскивал его повсюду, напрасно Жиль в недоумении бегал из стороны в сторону, с одного бугра на другой, его нигде не было видно...

Берег острова в этом месте, куда они прибежали в погоне за стадом, представлял из себя низменную болотистую бухту, за которой уже было море. Они не думали, что они так близко. Вспугнутое стадо бросилось, судя по следам, опять в степь, хотя извилистые следы его первоначально вели к этой бухте. Но как бы наученные приобретённым когда-то опытом, овцы, видимо, не желали затрачивать особых усилий, чтобы скрыться, бежали рысью, довольно медленно, временами останавливаясь, чтобы щипнуть травки. Это давало возможность Жилю с Виктором не упускать их из виду при преследовании, и терпеливо снести новое разочарование потому, что им не удалось поймать ни одного животного.

За стадом так бежали они до полудня. Прямо над их головой уже стояло солнце, когда стадо перед колючими зарослями остановилось, словно в раздумье, а затем, по крику особенно заблеявшего вожака, бросилось в кустарники и пропало снова.

Путники стояли на довольно высокой площадке мыса, вдававшегося дальше в море. Вокруг них оно билось о скалистые склоны, которые в этом месте круто спускались вниз. Лишь в одном месте линияскалистого берега закруглялась, там была плоская песчаная отмель. Оглядываясь кругом и отыскивая глазами пропавшее на острове стадо, Жиль вдали увидел тёмный силуэт какой-то горы, четко вырисовывающийся на ясном небе.

— Эго же наш пик! — с волнением и бледнея схватил он своего спутника за руку. Голос его дрожал.

Виктор сердито вырвал свою руку, но тотчас же пристыженный очевидностью, смягчился и тоже с тревогой и очевидным волнением согласился:

— Ясно! Он самый.

— Значит, мы дошли до другого края острова? — с тревогой бормотал Жиль.

— Проклятая судьба! — со злостью выругался Виктор.

Действительно, они были на другом конце диагонали острова.

В нескольких метрах от них была небольшая ложбина, затененная от солнца, туда вяло потащились наши путники, как раненныеживотные, и в изнеможении бросились на землю в тени. Виктор был обескуражен гораздо больше Жиля, так что последнему одному пришлось позаботиться об еде. Спустившаяся тьма окутала собою два безжизненно и безмолвно навзничь лежащих человеческих тела. Двигаться у них не было никакой охоты. Отчаяние парализовало все их духовные и физические силы. Без сна и не говоря ни слова, провели они всю ночь до самого утра.

Утром они поднялись и обвели отсутствующим взглядом, ярко блиставший под солнечными лучами беспредельный океан. Слишком глубоки были их внутренние переживания, чтобы с живым интересом присмотреться к окружающему: море так долго обманывало их, что они ничего больше утешительного от него не ждали. Молчали...

Душившее их отчаяние решился высказать один Виктор — Ничего не поделаешь! Видно, не отвертишься! Вернемся на пик? Там все как-то привычнее и лучше себя чувствуешь... Мне тут что-то совсем не нравятся!

Жиль, под влиянием такого же впечатления, вяло согласился:

— Ладно, идем! сказал он. — Только по берегу. Там дорога легче.

Моряк подумал, потом кивнул головой в знак согласия:

— Эту береговую полосу, кстати, мы еще не видели, — сказал он, показав на ряд песчаных дюн, направо, тянувшихся параллельно морю. — Никаких шансов, конечно, нет, что мы там встретим какого-нибудь бродягу. Но все-же, кто знает, чем черт не шутит?! Поднимемся там!

По длинному и очень удобному для ходьбы оврагу, по бокам заросшему кустарником, дававшим некоторую тень, они по диагонали пересекли оконечность острова. Еще недавно, преследуя стадо, они так твердо были уверены в своем спасении, что Виктор, лихорадочно стремясь вперед, понукал отстававшего Жиля. Теперь же он сам замедлял их движение, плетясь нога за ногу. Впрочем, и оба они чувствовали, кроме нравственных мук, себя физически совсем разбитыми и ту страшную усталость, которую они не могли стряхнуть. Двигаться далеко им положительно было невмоготу. С большим наслаждением они легли бы и приготовились к смерти. Как всегда, и во всем, труднее всего приходилось Жилю; будучи много чувствительнее своего товарища, он и страдал больше него. Увидав снова ровную гладь моря и представив себе, сколько тысяч миль отделяет его от условий привычной жизни, от любимых существ, он теперь не мог удержать горьких слез. Ощущение острого горя было слишкомсильно: мысль о собственной ничтожности в сравнении с этим беспредельным, окружавшим его со всех сторон океаном, до того была остра, что вызывала порою тяжелое головокружение. В одно из такихмгновений он бросился под группу деревьев, мимо которых они в то время проходили, обратившись к товарищу с просьбой дать ему поспать и не тревожить его сон в течении жарких часов дня: он, ведь совсем не сомкнул глаз ночью...

Виктор медленно пошел дальше, не говоря ни слова. Если ему приходилось тяжело, свои острые душевные переживания он всегда старался заглушить каким-нибудь трудом и движением. Кроме того, если в его голове рождалась какая-нибудь мысль, выбить ее, заставить его от неё совершенно отказаться было не так-то легко. Уверенность в том, что присутствие овечьего стада на этом заброшенном острове непременно должно что-либо означать, все еще не могла в нем рассеяться. При взгляде на какое-нибудь зерно, он всегда представлял себе то растение, которое из него выйдет, и, само-собою, и его корни, и ему чрезвычайно поэтому трудно было отказаться от предположения, что стадо, по-видимому, довольно ручных, быть может, лишь теперь одичавших домашних животных никому решительно не принадлежит или не принадлежало, а словно с неба свалилось на этот Богом и людьми забытый кусок земли, затерянный в океане.

Завидев недалеко от группы деревьев, где растянулся его товарищ, скалистый холм, он решил, воспользовавшись сном Жиля, либо обойти эту возвышенность кругом, либо на нее взобраться. Жара стояла убийственная. Какая-то большая птица, еле шевеля крыльями в этой раскаленной атмосфере казалось, безнадежно искала где-нибудь приюта и глотка свежей воды.

Углубленный в свои горькие мысли, Жиль вдруг услышал громкий крик, дважды повторивший его имя. Он вскочил на ноги и огляделся, стараясь угадать, откуда он послышался ему. И довольно далеко от себя он, наконец, заметил фигуру Виктора, стоявшего на большом камне и усиленно махавшему ему рукой.