На семнадцатый день Виктор объявил:

— Сигнальный огонь, конечно, вещь хорошая, но вот что мне пришло в голову... В трех милях отсюда его, ведь, уже не видно!..

— Опять новости! — перебил его Жиль.

— Да, величиной он не больше огонька папиросы! — стоял на своем Виктор. — Да притом еще при хорошей погоде! Как же ты хочешь, чтобы его на таком громадном пространстве разглядела вечно одним глазом дремлющая вахта на юте судна?

Жиль начал доказывать, что, разведенный на таком высоком мысу, как их пик, сильный огонь, именно благодаря тьме, и должен быть виден очень далеко, так как он отбрасывает на небо громадное зарево.

— Однако припомни, видел ты на своей родине когда-нибудь издали огни Ивановой ночи? — возражал Виктор вопросом, с сомнением покачивая головой. — Знаешь, что ребята в эту ночь разводят... а потом через них прыгают...

Жаль, стараясь побороть поднимавшееся в нем раздражение упорно молчал, стиснув зубы.

— Ну, что ты помалкиваешь? — бормотал Виктор — Согласен со мной.

— Чего ты меня мучишь? — взмолился, наконец, Жиль.

Все необходимое они теперь делали кое-как, без всякой охоты. Всякий труд начал казаться им совершенно лишним, главной заботой было лишь не умереть с голоду. Проскользнувшее у Виктора соображение на счет спасительности их сигнального огня и цели, которой они им достигают, после некоторого размышления, возбудило в Жиле, сначала бессознательную, а потом основательную тревогу и опасение. В нем уже давно жила та же мысль, что и у его товарища, но он не решался как-то по-настоящему осознать ее. У него не хватало решимости взглянуть правде в глаза. Теперь же он впал в глубокое уныние.

Виктора же можно было принять за человека, одержимого постоянными припадками яростного гнева, до того мрачно было выражение его лица, зол его взгляд исподлобья и до того циничны его вечная ругань и ворчанье вполголоса. Некоторые люди, к числу которых принадлежал и моряк, видят в своей судьбе личного врага, мешающего устроению их жизни по своему желанию и усмотрению.

Временами с глубоким возмущением и видимо взбешенный какой-нибудь пришедшей ему в голову мыслью, с двумя громадными сучьями в каждой руке, он останавливался, как вкопанный и словно рассматривал их, а потом с гневом, удваивавшими его силы, ударял ими о землю и ломал их в мелкие щепы.

Раз, когда они поднимались в гору с тяжелыми вязанками хвороста и Виктор буквально в три погибели сгибался под своею от ее страшной тяжести, он, вдруг одним швырком сбросив ношу со спины на землю, повалился сам около нее в полном изнеможении.

— Экая чёртова мерзость! — выругался он, задыхаясь.

На его лице появилось такое безумное выражение, что Жилю показалось, что товарищ его сошел с ума.

— Ну, успокойся! — Ведь, не все же потеряно! — попытался он в страхе успокоить Виктора.

— Убирайся ты к дьяволу со своими утешениями! — вскричал тот со злобой. — Нет, именно все пропало! Я знаю это лучше тебя и ни к чему тут все твои миндальничания! Мы на таком острове, мимо которого, должно быть, ни один черт курса не держит. Околеем мы тут вот что! — бешено колотил он себя кулаками по голове в припадке отчаяния.

— До сих пор у нас терпения хватало сигнальный огонь поддерживать, надо и дальше так... —сказал Жиль, стараясь его успокоить. — Спасение может явиться с минуты на минуту, когда мы меньше всего его ожидаем. Почем мы знаем, может быть, в этот самый час...

Виктор, несколько успокоившись и иронически взглянув на молодого человека, перебил его:

— Может быть, это тебе здесь очень нравится, и ты можешь иногда больше, иногда меньше его ждать, а я жду его каждую минуту. И что ты меня юнгой каким-нибудь, молокососом считаешь, скажи, пожалуйста? Знаю я что-нибудь, или нет? Как это, по твоему мнению? Понимаешь, несмышленый ты человек, что такое морские пути? — продолжал он, снова начиная горячиться и немного напыщенно и сентенциозно. — Пожалуйста, не представляй себе, будто суда в океане, как пьяные, туда-сюда шатаются или, как ваша братия, аристократишки, по своим паркам прогуливаются? Нету брат, курс они имеют очень определенный, у них у всех одни пути, из стороны в сторону тут шататься не полагается! Повторяю, сдохнем мы тут с тобою, — разве какой слепой случай нас выручит, — будем таскать эту мерзость всю жизнь и все-таки ни одного судна не увидим... По опыту знаю, что говорю! И знаю. И почему это так! Вот что!

— Раньше ты что-то совсем другое говорил, — заметил Жиль.

— Говорил, да!.. Чтобы себя подбодрить. Теперь знаю, что идиотом был!

Он молча насупился, весь, словно придавленный, вогнулся и глубоко вздохнул. Поглядев на свою рассыпавшуюся по земле вязанку хвороста и снова вздохнув с облегчением, он принялся ее собирать и связывать.

В эту ночь, как обычно, на пике пылал костер. Но когда надо было идти вниз за новым валежником, Виктор определенно от этого отказался. Он не имел ни малейшего желания изображать из себя вьючную скотину. Большого огня в ту ночь разводить не пришлось за отсутствием топлива, жгли только мелкие щепы.

С рассветом, после непродолжительного тяжелого сна, Жиль и Виктор, ворча и потягиваясь, с того места, где ночевали, едва мельком взглянули на беспредельную водную гладь. Нигде, по-прежнему, ничего не было видно. Ни никто уже не ждал ничего и ни на что не надеялся.

Когда Виктор случайно взглянул на холмы острова, лежавшие под ними, он вдруг ткнул протянутой рукой по направленно одной возвышенности с круглой, как шапка, вершиной.

— Смотри-ка, ведь, это тот же баран? Вот так штука! — обрадовался он.

Жиль лениво повернул голову в том же направлении.

— Это не тот, — решил он через минуту, внимательно приглядевшись, тот был крупнее, да и шерсти на том было много больше. Ты припомни: у того из-под руна еле ноги были видны!

— Да, — согласился моряк. — Ты прав, но любопытно, откуда они здесь? Здорово бы нам теперь жареной баранины бы налопался!..

— Что ж? Зайдем к нему со стороны...— предложил молодой человек, желая сделать товарищу удовольствие. — Если он не очень дик, мы его, может быть словим...

Стараясь прятаться за встречавшимися неровностями почвы, быстро сбежали они с горы. Расстояние отделявшее их от животного, было не особенно значительно. Своего рода естественный вал, соединявши их пик с тем холмом, на котором стоял баран, так хорошо скрывал их от его глаз, что они, незаметно для животного, скоро могли даже бежать.

Виктор осторожно бежал вперед, придерживаясь склона этого вала, Жиль довольно далеко отстал от бежавшего моряка. Все, казалось сулило им удачу. Но только что они, поравнявшись с бараном, выскочили на вал, тот, заметив их, мощными прыжками был уже далеко от них.

— Бежать за ним не стоит, — переводя дух пробормотал Виктор.

Они растянулись на высокой траве у пробиравшегося тут ручейка и, поглощенные каждый своими мыслями, молча пролежали здесь до вечера. Каждый хорошо понимал, что на какое бы то ни было движение у них не хватит ни энергии, ни сил и что терпение их начинает истощаться. Более слабый и потому более измученный Жиль, как живой труп распростертый на этом благовонном ложе, закрыв рукою лицо, мечтал о смерти-избавительнице и страстно призывал ее. Изо всех сил должен был он сдерживаться, чтобы истерически не разрыдаться.

Ведь как он когда-то был счастлив, сколько лелеял надежд — и худшей была его последняя безумная прихоть — как мечтал прежде и что из этого вышло?! Словно ряд мрачных мертвецов, тянулись эти погибшие надежды, проходя перед его духовными очами… В своем неизмеримом горе, с помутившимся рассудком он с яростью проклинал ту духовную холодность, ту отчужденность, которые оттолкнули его от близких и то непростительное любопытство, которое его погубило...

Ни одного светлого луча, ни одного проблеска счастья не видел он впереди...

Когда солнце начало склоняться к западу, Виктор сказал:

— Довольно с меня такой собачьей жизни! По горло довольно! Если обиды кое-как еще сносишь на этой паршивой земле и обычно на них смотришь с плевательной точки зрения, то они начинают басить, когда уже не на что надеяться больше! Да и кроме того, прежде всего, я по старой привычке, во всем люблю разнообразие! Вечно жрать такое мясо, что растет на деревьях, да спать на чистом воздухе на камнях — слуга покорный! — Для меня это слишком однообразно!

Глубоко вздохнув и подняв руки с лица, Жиль с тоской и жалобно спросил:

— Чего же ты опять хочешь?

— Очень просто! У меня своя идея! — ответил моряк, — Ведь, не мочала же у меня на плечах! Я думаю одну штуку попробовать.

— Ну, а именно? — с недоверием, но все-таки с удивлением приготовился слушать Жиль, принимая более удобную позу.

Моряк посмотрел на него с минуту.

— Скажи мне, пожалуйста, видел ты когда-нибудь овец без хозяина? Да, таких, что пасутся в диком состоянии! Видел хоть где ни будь?

— Нет, — не понимал Жиль, куда клонит его товарищ. — Но это любопытно...

— И очень! Потому что таких не бывает! И те что, мы видели, обязательно чьи-либо. Вот владельцев то их нам и следует разыскать, по-моему... Понимаешь?..

— А где они по-твоему?

— На каком-нибудь побережье кивнул головой Виктор на внутренность острова. — Места здесь много. Земля то, что за нами может быть гораздо обширнее чем можно думать.

— Но там должны были бы видеть наш огонь? — сомневался Жиль.

— А ты их хижины, их жилье видел. умник ты эдакий? Я с твоим рассуждением соглашусь, если ты мне скажешь, где они. Я тоже желал бы знать возразил моряк. — Ну, предположим, том конце острова, где-нибудь в домике или на плоском берегу, у реки, а если за спиной у них гора, сквозь нее, я полагаю, наш сигнальный огонь они видеть то не могут?

Жиль несколько минут сидел, задумчиво покачивая головой, но возразить против такого аргумента ничего не сумел.

Ободренный его молчанием, моряк решил:

— Так вот я и думаю! Вместо того, чтобы сидеть нам там на верхушке и изображать из себя какая-то две колбасы из одной кишки, поищем-ка лучше, чьи эти овцы... и скажи, пожалуйста, почему бы нам не найти там настоящего пути? Ну да, судового пути. Понимаешь? По которому пароходные рейсы идут, мой милый. А здесь мозолим мы себе даром глаза все время и ни одного корыта еще не видали!.. Чем тут околевать, лучше напролом идти, до конца счастья попытать. А вдруг судно какое попадется. О перемене местожительства своего, думаю, ты не очень бы пожалел? Правда?

— Как хочешь! Куда ты, туда и я!.. Попробуем! — согласился Жиль.

IV

На следующей день двинулись они в путь. Весь багаж их состоял из палки в руках и двух тыквенных бутылок на перевязи из Лиан. На голове — покрывало из пальмовых листьев.

Жиль шел ровным, неторопливым шагом, не возлагая на это новое путешествие каких-либо особых надежд. Но Виктора словно кто-то подменил. Не щадя сил, а попутно и своего языка, он шнырял по сторонам, рыскал за буграми, скрываясь за ними, впрочем, не больше как по пояс, исследовал каждую рытвину и яму по дороге, сокрушал своей палкой колючие кусты, кружил вокруг деревьев и безостановочно при этом болтал о своей полной уверенности в успешности своего нового плана.

То был крайне увлекающейся и крайне недалекий человек. От сильнейшего разочарования и глубочайшего отчаяния он почти непосредственно мог переходить к самому бурному энтузиазму, к самым пылким надеждам. Всю ночь он, не смыкая глаз, обдумывал свою „идею“ и так, в конце концов, в нее уверовал и так ею увлекся, что еще задолго до рассвета разбудил Жиля, уснувшего свинцовым сном смертельно усталого человека. Теперь он определенно уверял, что не долго уж им осталось киснуть на этом несчастном острове...

Он горячо тряс руку молодого человека и, довольно увесисто хлопая его по плечу с возбуждением описывал ему в ряде празднично-радостных картин их скорое возвращение во Францию.

С восходом солнца он словно опять обезумел от радости. И теперь, как хорошая гончая за дичью, метался по низким тропическим зарослям.

Без определенного представления, в каком направлении, собственно, лучше начать разведку, Виктор с Жилем все-таки решили избрать наиболее удобный путь — как можно ближе к берегу моря. Цепляясь за Лианы, они переправились через речку, за высокими, и крутыми берегами которой было место их первой ночевки на этом острове. Довольно извилистая и пересеченная линия побережья вынуждала их делать не редко большие обходы, но, пользуясь этим, Виктор не обошел ни одной бухточки, не заглянув в нее основательно.

Впрочем, хоть путь их был и труден, но, во всяком случае, не настолько, чтобы быть мучительными Жилю только страшно надоедала болтовня его спутника, что касается самой дороги, то, с целью поддержу в себе ежеминутно слабевшую бодрость, Жиль вспоминал, что, в сущности, при таких же путешествиях у себя на родине, в ландах Бретони, он страдал от жары летом вряд ли больше теперешнего, тем более, что день был облачный. Природа этого острова странно напоминала ему родную. Правда, краски моря, лежавшего в право от него, были, пожалуй, немного гуще у скалы, у подножия которых плескались его зеленые волны были такими же серыми, а береговой ландшафт, за исключением разве нескольких пальм, был так же уныл, как и Бретонский. Особенно меланхолично так на родине, выглядывали и особое уныние наводили три мыса на полуострове, между которыми тянулась словно зубчатая стена с бойницами и бастионами. Точно такая же стена тянулась и здесь, на противоположном полушарии, и навевала такую же тоску. Какую же роль могла здесь играть некоторая разница в окраске почвы и другие незначительные нюансы общего вида, встречавшегося по пути? Все леса, покрывавшие береговые склоны, казались издали таким-же темными, как и на родине, а низко нависшие облака в этот удушливо-жаркий день точь-в-точь походили на те, что расстилались над бретонскими степями, далеко убегающими к северу. Словом, вся картина окружавшей природы напоминала родные палестины. „Как, в сущности, однообразна наша планета “, — тоскливо думалось Жилю. „И как, в сущности, жалко наше стремление к новизне! “