Устремив неподвижный взгляд свой на чистую линию горизонта, Жиль чувствовал, как болезненно при этих мыслях сжимается его сердце и как на глазах навертываются непрошенный слезы. Дольше он не мог выносить подобной пытки. Чтобы отвлечься от воспоминаний, он посмотрел на Виктора. Тот, чтобы скоротать долгий день, занялся тем, что из тростника, с помощью тонких лиан, готовил себе что-то вроде накидки или плаща, которые он видел во время своих скитаний у трудолюбивых японцев. По временам он, бросив работу, подолгу сидел в каком-тораздумье, покачивал головой, а на его лбу в это время между бровями появлялась глубокая скорбная морщина.

— О чем ты думаешь? —любопытствовал Жиль, перешедший теперь с Виктором на ты, чтобы не смущать его слишком официальным обращением.

—О жене и ребятах, —отвечал тот. —Все думаю о том, где они будут жить, когда проедят те гроши, которые я им оставил, уезжая из Гавра.

— Не беспокойся! —утешал Жиль. —Ведь твою жену хозяева знают. Бюло непременно помогут ей...

—А с каких это пор семья моя должна нищенствовать? —возразил моряк.—И откуда ты взял, что хозяева станут заниматься благотворительностью? По-твоему, рабочий —попрошайка, так что ли? Это все твои пошлыеаристократические измышления!.. — бросил он мрачно.

Но даже в самом возмущении, которое его охватывало при словах Жиля, когда тот касался вопросов социального строя, этот добродушный малый умел почерпать мотивы самых беспочвенных надежд.

Прислонившись к скале, у которой он работал, с улыбкой сожаления на лице, он продолжал:

—Впрочем, это уж так у вас повелось ... Много вы всякого вздора несете... Увидишь, еще, здесь перед нами, в бухте, будет переваливаться с боку на бок какой-нибудь пароход, отвезет он нас в порт и пожалеешь еще, что все кончено, помучаешься еще вдосталь... Ну-ка, поразмысли да сообрази! Сколько отсюда до горизонта полных дюжин миль и все это, вед, представляет из себя судовые пути. Мы сюда попали случайно в тот момент, когда ни один пароход сюда не заглядывает, так разве это обязательно значит, что тут и не пройдет никто никогда мимо?.. И не проходил никогда? Честное слово, любой юнга за такие глупости тебя на смех бы поднял!.. Теперь, парень, океан не то, что прежде, а вроде как рыночная площадь какая...

—Хорошо, — сказал Жиль. —Допустим, что корабль покажется. Как же он нас то увидит, как же узнает, что мы здесь?

— А бинокли для быков сделаны, по-твоему? — парировал Виктор с грубоватой иронией, скосив на собеседника глаз. —По-твоему, моряк, увидав в море землю, не поинтересуется первым делом осмотреть ее в бинокль, как ученый в свой микроскоп на какую-нибудь любопытную вещь, да? Подожди, придет время, покажется на горизонте хоть один дымок, увидишь, Какие я ему знаки примусь показывать!..

— А если корабль пройдет ночью?— раз высказал сомнете Жиль.

Товарищ его казался пораженным этим вопросом и в раздумье опустил голову.

— Вот и я говорю — ночью! —сияя от радости, вдруг поднял он глаза на Жиля. — Прошлой ночью и мне пришла эта мысль в голову,—закивал он, словно обрадовавшись, найдя ключ к разгадке какой-то долгое время тяготившей его задаче. —Вот как быть по ночам то, я и ломал голову. Хочешь пари держать,что оттого мы до сих пор и не видали ни одной скорлупы на этом идиотском море, что у нас огня не было...

Он повернулся на пятках и увесисто хлопнул Жиля по плечу.

— Отныне мы, брат, спасены! Увидишь, виконт! Если этому человеку не хватало умственного развития и ему вообще не давалась связная речь, зато из своих пятнадцатилетних скитаний по всем морям и океанам земного шара он вынес массу практических знаний, свойственных первобытному человеку в его борьбе с природой и навыков, облегчающих существование.

Охота и рыбная ловля, сооружение хижин, изготовление необходимой мебели, домашней утвари и одежды, культура полезных растений, и фармакопея — все интересовало этого человека, с гордостью считавшего себя „естествоиспытателем “, все он, знал и во всем был великим мастером. Терпение его было нисколько не меньше его ловкости.

Утром следующего же за кораблекрушением дня он занялся добывавшем огня. Долго и терпеливо возился он над куском сухой коры, своим ножом высекая из найденного кремня искры и торжествовал, когда затлевшее дерево ему, наконец, удалось раздуть и на костре затрещали сухие ветви.

Жиль наблюдал за его работой и с недоверием ждал его дальнейших объяенений.

— На вершину пика мы снесем, понимаешь, как можно больше дров, зажжем громадный, пышный сигнальный огонь и будем следить, чтобы ночью он не погас ни на минуту, — фантазировал он с оживлением. — Я думаю, ночью его, ведь, будет видно довольно далеко? Что? Одно только — костер нужно аккуратно кормить...

Указав на голую безлесную площадку вокруг них.

— Очень много, пожалуй, нужно будет дров, — с сомнением заметил молодой человек. — Откуда мы их тут возьмем?

— Не так уж много, — возразил моряк недовольно. — Хватило бы лишь сил да настойчивости таскать сюда снизу хворост. Внизу, в лесу его сколько угодно. Нисколько охапок на первую ночь будет достаточно. Конечно, как в море на вахте, нам каждому по очереди придется дежурить, пока он будет гореть. Хочешь, — я эту ночь, а ты следующую. Тот, кто будет не спать ночью, может заснуть под утро. Не все ли равно, когда спать, не правда ли?

— Разумеется!.. Ну что-ж, попробуем!.. — с охотой уже согласился с ним Жиль.

Ближайшая опушка леса была под горой и не особенно далеко. Сойти к ней не представляло особенного труда, склоны горы были довольно отлоги.

Быстро сбежали они вниз. Точно так же, как и прибрежные леса, и здесь тропическая первобытная чаща представляла собой непроходимую ни для зверя, ни для человека стену из громадных стволов и плотной сети лиан. К счастью, опушка и тут была менее густой. В нее без особых усилий довольно глубоко можно было даже забраться, если предварительно расчистить перед собою почву от кустов и густого растительного покрова, полного разных колючек и шипов.

Сухостоя и валежника здесь было сколько угодно. Оставалось лишь выбрать такие обломки сучьев, которые по своей величине были более портативны и более легки для переноски. Скоро Жиль с Виктором набрали целую громадную кучу этого горючего материала.

Но как было ее втащить наверх?

Виктор предложил обвязать ее лианами и из них же сделать нечто вроде лямок, запрягшись в которые, можно было бы вдвоем выволочь всю эту кучу на площадку пика. Но каменистая сухая почва, как железным гребнем, рвала нити этого импровизированного каната, и он скоро лопнул. Отчаявшись таким путем втащить наверх всю свою добычу сразу, она поделили ее на две части и взвалили себе на плечи.

Солнце жгло немилосердно, жара была невыносима. Много раз пришлось им отдыхать, прежде чем, обливаясь потом и задыхаясь, втащили они, полу, мертвые от усталости, свои вязанки на место своего будущего сигнального костра.

Пришли они в себя лишь спустя нисколько часов, немного закусив мясом и теплой водой запив скромную еду. Москиты безжалостно мучили их, не давая ни минуты покоя. Море, как всегда было совершено пустынно.

После продолжительного сна в тени скал, они развязали свои вязанки и принесенного запаса топлива им показалось недостаточным. Без прежнеговоодушевления вяло и неохотно они еще раз спустились вниз.

Полуденное солнце донимало их такими жгучими стрелами, так страшно палили их недостаточно защищенную голову его отвесные лучи, босыми и во многих местах израненными ногами им приходилось ступать по такой накаленной почве, что каждый шаг при таких условиях был положительно пыткой.

Жиль, стиснув зубы, чтобы не застонать, словно сквозь какую-то плотную шерстяную завесу еле слышал беспрестанные невероятные проклятия своего спутника. Забравшись снова на опушку, в тень, где тоже стояла удушливая жара, не освежаемая ни малейшим движением воздуха, и температура напоминала раскаленную печь, они почувствовали всё-таки, по контрасту с солнечным припеком, некоторое облегчение. Усевшись на каком-то исполинском корне мангового дерева они, вконец обессиленные, с закрытыми глазами, не говоря ни слова, просидели так больше часа. Однако, хворост, все-таки, собирать было нужно. Лишь под вечер, когда все еще жгучее злое солнце стало склоняться к горизонту и уже не грозило убить их на месте, они, шатаясь под непосильно тяжелой ношей и окончательно изнуренные, втащили свой последний сбор на вершину.

Жиль во время этого мучительного подъема невольно вспомнил о страданиях Христа под тяжестью креста, изнемогавшего при восхождении на Голгофу. Молодой, непривыкший к физическому напряженно человек так страдал на каждом шагу, что сравнение своих физических мук с такими же муками Великого Страстотерпца христианства не выходило у него из головы: так же, ведь, под тяжким бременем орудия своей пытки, должно быть, изнемогал и Спаситель, так же спотыкался и падал под ним...

Но стоило лишь ночью запылать громадному пламени костра, лишь только первые его языки лизнули темное небо, ярко озарив каменистую площадку пика, Жиля охватило какое-то лихорадочно-тревожное состояние духа, самые неудержимые фантастические надежды вспыхнули в нем. Ведь, он не рассчитывал на спасение или, по крайней мере, не ждал его иначе, как от слепой случайности, которую, разумеется, нельзя было предопределить во времени сколько-нибудь даже приблизительно, — и тем не менее, для него, с того момента, как они зажгли этот сигнальный огонь, это спасение стало казаться, неизбежно близким, почти достоверным. Они, ведь, звали его, этим грандиозным фейерверком и оно должно было прийти. Жилю начинало казаться что дико плясавшие над мрачной и черной пучиной океана языки пламени в этом всем полушарии были единственными и светили так, что не могли не быть замеченными самыми Далекими судами, там, за горизонтом, совершенно невидимым в безлунной ночи. Ему казалось даже, что самого горизонта уже не было, он не мог бы на память указать его линию.

В черной тьме ночи золотые искры снопом вздымались к небу, а начинал подувать легкий ветер с суши, они дождем сыпались в черные воды моря, пламя заглядывало в его пучину.

Каким могучим союзником казалась им эта огненная всепожирающая стихия, каким всем понятным языком свидетельствовала она об их несчастии всему окрестному миру… Судовым экипажам всех народов и стран это тревожное зарево на небе, эти трепещущие языки на общепонятном языке должны были говорить о постигшем их бедствии!

— Далеконько теперь, я думаю, это видно! — восторгался Виктор.

В магическую призывную силу этого пламени он верил еще крепче Жиля. Изредка, протянув руку к куче хвороста, он осторожно, чтобы как-нибудь не ослабить огня, клал на пылавшие уголья все новые порции толстых сухих сучьев и древесной коры.

— Хорошо и от москитов, проклятых! — радовался он. — Не больно-то это им нравится, видно. Убрались куда то, гады...

Всю ночь напролет они тщательно и ревностно наблюдали за костром. С первым проблеском зари, лежа ничком на выступе скалы сквозь дымку утреннего тумана внимательно оглядели все видимое пространство моря.

Нигде, ничего, ни одной скорлупы...

На их побледневших лицах выразилось глубокое разочарование.

Виктор объявил, что ничего другого он пока и не ждал, а Жилю пришлось признать, скрепя сердце, что делать какой-нибудь вывод ив результата их первого опыта слишком преждевременно и поспешно.

Шестнадцать ночей подряд жгли они этот сигнальный огонь. Ценою отчаянной усталости и невероятных усилий. Хотя за сбором топлива для костра им приходилось ежедневно спускаться вниз по два раза в наименее жаркие периоды дня, они начали чувствовать страшное истощение сил. Постоянный пот и скудное питание с каждым днем все больше исчерпывали их запас энергии. И особенно страдал от этого Жиль. Между походами в лес им приходилось, ведь, заботиться о пище и ходить за нею иногда довольно далеко. После мучительной возни с дровами, им еще раз приходилось спускаться с горы за свежей водой к источнику и это требовало новой затраты сил.

Нередко Виктор, видя, как страшно устал Жиль, советовал ему остаться отдохнуть, вызываясь сходить вниз один. И Жиль оставался один на вахте на вершине горы. Когда они, часа через три, снова встречались, на лице каждого можно было заметить то подавленно мрачное выражение, которое является следом тяжких мыслей, глаза их говорили о том тупом отчаянии, которое вызывалось разбитыми надеждами. Черты их лица были омрачены полным разочарованием.

Только с приближением вечера настроение их менялось к лучшему и нисколько подымалось. Тогда, подобно алхимику у тигля, ежеминутно надеющемуся на успех производимого опыта и трепетно, с замиранием сердца, следящему за его процессом, они жадно к устремили свои измученные взоры к далекому горизонту и почему-то именно от ночной тьмы чего-то ждали, словно веря, что спасете придет только ночью.

Но именно при трепещущем пламени костра они ровно ничего не могли видеть впереди: океан и все окружающее, кроме ближайших скал, казались погруженными в непроницаемую смоляно-черную мглу.

Этими ночными часами они взасос мечтали. И в их душе беспрестанно и прежде всего рождались полные сияния и счастья заманчивые мечты о свободе я утомительные фантазии, нередко превращаешься почти в уверенность о близком спасении.

Зато пробуждение утром было после этого более горьким, наполняло их душу еще большим отчаянием. Сидя бок о бок, они исподтишка друг от друга, и боясь, и в то же время с затаенной надеждой, как бы невзначай оглядывались кругом, но картина всегда, каждое утро, была одна и та же— ни где не было заметно ни одного движущегося предмета на суше, ни дымка на ровной черте, отделявшей небо от океана. Молча, в тоске опускали тот и другой голову и долго так сидели молча. Со лба начинал капать пот и тоскливо вяла становилась их отяжелевшая походка.

Казалось, что лишь ночью их выпускали на свободу из какой-то темницы, а по утрам вновь заковывали в тяжелые кандалы...