— А своими вот руками то вы в жизни сделали хоть что-нибудь?

— Руками? Нет, ничего. Или, по крайней мере, ничего крупного!.. — сконфузился Жиль.

— Если бы я был маркизом, — фантазировал Виктор, —ого! мои малыши уж с тринадцати лет наплевали бы на свою корону вместе с титулом, послали бы попов с монахами подальше, да наравне с рабочими ребятами за простой труд взялись бы...

Жиль молча опустил голову.

Взгянув на него, моряк прибавил значительно, мягче:

— Человек моего образа мыслей, моих убеждений и принципов, думаю, должен вас пугать, что?

—Чего же мне вас бояться? с плохо скрытым раздражением ответил молодой человек.

Как ни мечтал Жиль о ненарушимом и продолжительном согласии и мире со своим товарищем по несчастно и как ни стремился он первым сделать к этому шаги, такой вопрос взорвал его.

—И правильно! Чего бояться? Мы оба люди и всякий может иметь свои взгляды. Бояться было бы совсем глупо! Ведь самый вкусный суп из разных овощей выходит, — продолжал парень. — Тем более, что я малый добрый, покладистый. Ну, конечно, обращению не учился. А только когда голова у меня покойна, не лезут в нее разные мысли — сердце у меня золотое... Поганая у меня голова, понимаешь? С моей головой, что на три аршина под землей видит, все эти нежности, старинные романсы да бабьи сказки чувствительный — выеденного яйца не стоит, мертворожденное все это!.. Ну, скажем, родины сейчас у нас нет... Моя родина там, где моя нога ступила. А вспомнить о ней — сердце болит. Нигде от неё не отвяжешься. Болит—да и все тут. Думать о ней не могу спокойно. Понимаешь ты, парень, как я за нее тревожусь? Только маловато шансов отсюда ей поклон свой послать...

Как бы ни претили некоторые взгляды Виктора совести и убеждениям Жиля, выросшего в совсем других социальных условиях и обстановке, последние слова парня, сказанные с глубоким убеждением, безусловно, искренностью и неподдельный простодушием примирили Жиля с его напускной грубостью. Жилю так страстно хотелось видеть в нем сбитого с толку ложными доктринами и распропагандированногопростого человека из народа. Ведь, в своих личных интересах всякий, с помощью некоторого лицемерия и, в особенности известного рода такта, может легко соблазнить и завербовать подобную бесхитростную душу, на требуемый лад переделать её миросозерцание. А сущность остается нетронутой. В такой душе больше глупости, чем злобы.

Жиль знал это по опыту. Во время его военной службы в должности младшего лейтенанта в одном из центральных городов, на родине, у него был денщик, в принципе крайне левых убеждений, но до такой степени ему преданный, что без рассуждений в случае необходимости пожертвовавший бы за него жизнью.

Теплое человеческое чувство, шевельнувшееся в сердце Жиля к этому большому бесхитростномуребёнку, просилось наружу. Он в темноте отыскал руку своего спутника и крепко пожал ее.

Но тот, видимо, не принадлежал к числу сантиментальных людей и к внешним проявлениям симпатии относился вполне равнодушно, да и со своего конька, видимо, слезать из-за этого ему не хотелось.

Медленно освободив свою руку от ласкового пожатия Жиля, он продолжал:

— Нет, Жиль, ты мне вот что объясни, как ты понимаешь?

Почему это на белом светедобрые три четверти людей влачат такую горемычную долю? Ведь, когда трое на одного бросятся, ему приходится кричать караул? Не правда-ли? Почему же повсюду одно и тоже во всех кругах; почему и не сильный, а какой-нибудь идиот или чахоточный часто давит целых троих? Вот, чего я не понимаю...

— Большую роль и деньги тут играют, —терпеливо заметил Жиль. — Равенство вещь, конечно, превосходная, да где оно?

— А его, как раз и нужно, —подхватил Виктор. — И посмотри, —прибавил он торжествующе,—уже в Москве, например, оно есть! У Русских графы уже улицы метут... Уж это тебе, верно говорю. Знаю. Мне то уж можешь верить. Чего заслужили то и получили! Ну, это, скажем, пережитки, старые обломки. Но как такой тип, как ты, человек молодой и новым идеям не чуждый, можешь равнодушно говорить о попах, как у тебя язык еще поворачивается и кишки не перевернутся! А капитализм куда нас привел? Чтоб его черти сглодали, —сделал он руками не двусмысленный жест глубокого возмущения. — Ну, тебе, конечно повезло, —с иронией и горечью возбужденно продолжал он. — Барину попутешествовать, видишь, захотелось, спортом заняться вздумалось... Не беспокойся, брат, хлебнёшь и ты еще горького до слез, будут у тебя еще в приключения и спорт по горло!.. Ничего ты путного от своей жизни не дождешься... А будут у тебя на шее! двое щенков, вот как у меня, небось, не ту песенку запоешь!..

Последние слова он словно выплюнул со злобой каким-то мрачным тоном громко и резко, заглушив им даже шум ручья.

— По совести говоря, — пробормотал Жиль, опустив голову, —мне вас жаль много больше себя...

Искренность его тона и чувство, которое он вложил в эти слова, обезоружили Виктора. Ему стало, видимо, немного стыдно. Жиль видел, как он в раздумье молча почесал в затылке и надолго притих. Долго шла в его мозгу какая-то сложная работа и, наконец, оформилась в следующих словах:

— Знаю теперь, понимаю! Все это—воспитание виновато, — примирительным тоном и уже спокойно пояснил он. — Вся эта неуравновешенность, все колебания — от него. Плохо планку пригонишь — ни к черту вся работа не годится... Все родители виноваты, не иначе…

III

В первые дни своего пребывания на острове потерпевшие кораблекрушение смотрели на свое несчастье, как на временную невзгоду. Мало ли их в жизни?.. Жиль, может быть, смотрел на нее немного трезвее своего спутника. И то, если бы он по серьезнее взглянул на их положение и попытался с чисто рассудочной точки зрения решить вопрос о их дальнейшей судьбе, он, несомненно, впал бы в глубокое отчаяние. Нo в нем жила, как и в Викторе, какая-то смутная надежда на спасение. Если у Жиля она лишь теплилась, то у его товарища по несчастью она почему-то была значительно тверже; он положительно и убежденно в их несчастии не хотел видеть ничего трагического, ничего особенно страшного. Ему, столько лет плававшему по всем морям земного шара, столько потолкавшемуся по всевозможным портам и на судах под разными широтами повидавшему много опытных людей, казалось прямо бессмысленным одно предположение, чтобы, в каком бы ни было океане, морякам мог оставаться неизвестным какой-либо уголок, всякий, даже самый незначительный островок. Ведь, и эта скала, на которую их выбросила буря, как и много других, много меньших, обязательно, по его мнению, должна быть отмечена на морских картах. А с того момента, как она нанесена на карту, — повторял онне раз, —ясно, что корабли могут и ходить около этого островка.

— А почему это ясно?— допытывался Жиль.

— А потому самому, — возражал всегда Виктор — что и мне самому сотни разприходилосьна кораблях ходить вокруг да около таких земель, на которые, не ступала нога даже моего крестного, а ему уж сорок седьмой год пошел. А это ничего не доказывает. Раз он существуют, значит, по-моему, мнению и на картах значатся.

Этот довод казался Жилю всегда абсурдным, но как-то странно поддерживал и в нем надежду, чем-то подкреплял ее. Ведь, опытность по части землеведения у его спутника была, несомненно, куда больше, чем его собственная. Тот, может, быть не совсем складно выражает свою мысль, а в сущности, может быть, она, всё-таки, имеет под собою некоторое основание. Почему бы, в самом деле, и не появиться у этих берегов какому ни будь сбившемуся с курса судну? Кроме того, ему хотелось верить такой возможности, а быть в двадцатом веке обреченным на жизнь Робинзона на пустынном, тропическом острове, ему, как и Виктору, казалось уж чересчур старомодным и фантастичным, чтобы иметь шансы длиться более или менее продолжительное время.

Этими их соображениями и объяснилась та лень, с которой они, прежде всего, относились к устройству своей дальнейшей жизни, к тому, чтобы сделать ее менее примитивной и дикой. Каждое утро встречая надеждой на свое освобождение, они вполне естественно и не создавали себе планов надолго, не хотели предпринимать ничего, что потребовало бы целых месяцев труда. В человеческой душе вообще живет надежда на то, что всякое несчастье не может быть слишком длительным, она охотно стремится лучше предполагать, что оно должно скоро миновать, чем определённо сознать его и эта суеверная мысль играла в душе этих двух людей весьма немаловажную роль.

Ледяная и кристально чистая вода ручья утоляла их жажду от палящих лучей экваториального солнца они укрывались в шалаше из древесных ветвей и пальмовых листьев, в несколько минут сооруженном Виктором в первый же вечер их пребывания на острове; щедрая природа гарантировала им пропитание, в виде самых разнообразных плодов и фруктов; иногда стол свой они разнообразили устрицами и яйцами птиц и даже дичью, за которой охотились с помощью простых палок, осторожно к птице предварительно подкравшись.

В этом проходили их дни на вершине горы, с которой они спускались лишь для добывания пищи.

Прикрыв голову пальмовыми листьями от жгучих солнечных поцелуев, грозивших им ударом, не сводя глаз с пылавшего, как полная горячих угольев печь, океана и его беспредельной ежеминутно менявшей свою окраску равнины, лениво слонялись они по площадке пика, прячась в тень и почти не говоря друг с другом. Только два раза за все эти дни усиленно забилось их сердце, когда на горизонте им почудились дымки. Быстро вскарабкавшись на самую, по их мнению, высокую точку скалы, они принялись махать той единственной одеждой, которая была на них, и кричать изо всех сил. Но оба раза то, что они принимали за дымки, оказывалось просто мимолетным, быстро рассеивавшимся облачком.

И оба раза на свое глубокое разочарование Жиль в тот же момент реагировал отчаянными рыданиями, а Виктор — отвратительным богохульством и ругательствами.

Жиль только теперь вспомнил об отце и своих трех сестрах. Об отце, по обыкновенно, — без особо тёплого чувства, без глубокой нежности. Это был человек несколько ограниченный, с суховатым сердцем самый ревностный и пламенный католик, но крайне суровый к себе и окружающим, как настоящий лютеранин. Распространяя вокруг себя какой-тоспецифически горький аромат строгой добродетели, этот холодный сдержанный человек никогда не упускал случая подчас резко подчеркивать недостатки сына и упрекая его в них. Зато он был баловнем трех своих сестер они скрашивали, как могли, его жизнь. Младшей из них было уже семь лет, когда он родился, поэтому нянчились они век с ним, с будущим наследником их рода и главою семьи, как с дорогой игрушкой и баловали его отчаянно. Жадно, наперерыв следили за его каждым шагом, за его ростом. С летами он нередко от них удалялся, старался улизнуть от их опеки, по неопытности попадал впросак, делал разные глупости, ошибался, но они соединенными усилиями, будучи уже сами матерями, каждый раз старались исправить наделанные им ошибки, выпутывали его из неприятных положений, в которые он попадал по своей глупости и молодости и горячо защищали его перед строгим отцом, стараясь вымолить ему прощение. Не довольствуясь своею ролью вечных защитниц своего любимца, сестры, разумеется, не могли отказать ему и в деньгах: их кошелек был всегда к его услугам. Они не только с радостью отдавали ему последние деньги, но в своей великодушной любви к нему не признавали решительно никаких препятствий, когда ему что-нибудь грозило, благодаря его собственной же беспечности или неопытности. Тут все пускалось в ход и мальчик рос под их любовным надзором, как нужный тепличный цветок.

Молодой человек всем существом чувствовал их любовь, обожал их и ценил.

Здесь, под обычно низким тропическим небом в часы одиночества, перед ним всплывал то образ Марии, то Ивонны, то вспоминалась Раймонда. В минуты безвыходной тоски он мысленно переносился то в Нант, где жили две первые, то в Брест, где жила последняя. Большим состоянием не обладала ни одна, замужем они были за людьми среднего достатка, однако, как чутко умели они всегда угадывать его самыевздорные фантазии, с какой готовностью удовлетворялиони его каприз отправиться в путешествие. Ведь, это они дали денег на поездку... И сейчас они, наверное, уже послали ему не одно письмо и с нетерпением ждали от него весточки. С какой теперь тревогой, как озабоченно ждали теперь они почты и Бог знает, дождутся ли они, когда ни будьстрастно жданного письма!.. Жиль знал их великолепно: прежде всех станет беспокоиться его молчанием Раймонда. Мария, более уравновешенная, начнет тревожиться позже, а Ивонна ближе всех примет это к сердцу и забьет в набат. „Леон Бюло“, —предчувствовал Жиль, —наверное повидает отца лично, а, может быть, телеграфирует ему, что о его судне нет никаких известий. Отец бросится в Нант. Раймонду по телеграфу вызовут из Бреста и ей придется ехать всю ночь, может быть, всю ночь не сомкнет глаз в вагоне... Они узнают печальную новость, будут считать его погибшим...Какой удар это будет всем троим, какое ужасное несчастье! Но они, сильные духом, первым делом, после первого потрясения всех поставят на ноги, примут все меры, чтобы узнать что-нибудь определенное о погибшем корабле. Но кто же может что-нибудь узнать о нем? Им всюду придется натолкнуться на полнейшее неведение, никто ничего не в состоянии будет сказать что-либо о постигшей его судьбе... Одно учреждение будет посылать их в другое, с криками отчаяния и растерянно будут они бросаться от одного бюро к другому, никто не сможет успокоить их, подать им дельный совет или хоть что-нибудь ответить. Быть может, если когда-нибудь какой-нибудь корабль случайно и натолкнется на гонимые волнами обломки „Пьера Бюло“, то еще сомнительно, чтобы он смог установить их принадлежность именно этому погибшему судну, а если даже обратит на них внимание и прочтет имя его, арматор сейчас же об этом узнает, тогда эти три великодушные женщины поневоле убедятся в постигшем их несчастен и ни их мужья, ни даже дети не смогут облегчить их горя. Жиль уже видел траур на их шляпах, скорбную складку на лицах. По нескольку раз в неделю станут они служить заупокойные обедни и внимательно искать своего живого брата в длинных списках умерших.