Виктор старался отогнать от себя ужасный призрак растерзанного трупа и, закрыв рот своей широкой ладонью, стал раздумывать, что теперь предпринять.

Оставить останки Жиля на воздухе дальше не было возможности, скоро нечем было бы дышать во всей долине. Да и не хотел моряк быть игрушкой ночных страхов и как бы узником своего убитого им круга.

„Надо вырыть могилу и закопать его” — решил он. „А на нее поставлю крест такой же, как на том, кого мы тут зарыли, когда устроились тут”.

„Надо зарыть!”— твердил он себе, а к делу приступить не решался. До мозга костей леденила его мысль прикоснуться к этому разлагающемуся смердящему телу, пронимала дрожь непобедимого отвращения.

Стремясь овладеть собой и преодолеть отвращение, он сходил за киркой и вернулся. Пока он ходил новая туча птиц наполовину растаскала по острову внутренности Жиля. Виктор в отчаянии, скрепя сердце подошел к нему и попробовал заступом вырыть яму под ним, не трогая его с места, четыре раза ему удалось удачно вонзить заступ в землю и немного выбрать из-под трупа земли, но в пятый раз кирка вырвалась у него из рук и удар пришелся по бедру мертвеца, послышался явственный хруст раздробленной кости…

Этого Виктор уже вынести не мог.

Сердитоотбросив кирку, он сбегал за своимбольшим кривым ножом нарезал толстых ветвей,связал из них две тяжелых вязанки и все это взвалил на мертвоеЖиля.

А затем, наскоро собрав все, что он мог сразу, в один приемснести с собою, из вещей, находившихся в хижине, он взвалил все это на плечи и, не оборачиваясь, ушел из роковой долины.

В пещере, однако, его ждало другое мучение положительно все дышало Жилем. Хуже того здесь каждый уголок, каждая мелочь говорила об их греховной связи, о долгих днях, проведенных в месте, о темных ночах, когда они здесь предавались иллюзии страсти. Вот здесь, на камнях, на склоне холма всё напоминало ему нежные ласки Жиля, все было полно красноречивой печали и сожалений, что его друга нет и никогда не будет... Здесь все говорило ежеминутно он был тут, а ты его убил! Эта назойливая мучительная мысль преследовала его здесь повсюду.

В пещере по стенам висела еще жалкая утварь, до которой еще так недавно своими руками касался убитый. В небольшой тыкве сохранилось еще немного! воды, которую утром, вероятно, он пил. Засохшая корона из листьев валялась на столе подле тыквы. Весь! в слезах моряк не решался даже прикоснуться к этим скромным мелким реликвиям, уже овеянных в глазах, живого той душераздирающей грустью, которую смерть придает вещам, только недавно бывшим в ручках умершего. С наступлением сумерек, они внушала Виктору настоящий ужас, каждая мелочь глядела на него с упреком.

Ночь он провел под деревом. А на утро при одном взгляде на отверстие мрачной пещеры, из которой никогда никто не выйдет, его охватила леденящая дрожь, холодный пот выступил из всех пор его тела и зубы начали стучать, как в сильнейшем пароксизме лихорадки. И он пустился в бегство от этого проклятого места, как человек, преследуемый стаей свирепых волков.

Через двое суток беспрерывной физической муки и нравственных пыток он был уже в окрестностях пика, где они с Жилен жгли когда-то сигнальный огонь. Не на его вершине, а у его подошвы в том месте на берегу, где он впервые после кораблекрушения смастерил для себя и товарища первый этом острове шалаш из древесных ветвей, он попробовал устроиться, но смог пробыть там лишь три дня. На четвертый какая-то неодолимая сила, всегда влекущая преступника к месту его преступления, кратчайшим и самым трудным путем заставила его вернуться к тем роковым местам, откуда он только что бежал в таком паническом ужасе. И он опять был у пещеры. Но перспектива жить в ней опять показалась ему до того страшной, что он опять бежал от её зияющей черной пасти, как от врат самого ада.

Он забрался в чащу, где и проводил теперь ночи, с помощью ножа из пальмовых ветвей опять соорудив себе шалаш на берегу ручья, в котором когда-то, вместо зеркала, любовался собою убитый.

Наставшее дождливое время года с его бурными тропическими ливнями скоро выгнало его и отсюда. Даже под самыми густыми деревьями почва от этих ливней превращалась в непроходимое болото. Палящие лучи солнца затем высушивали ее в какие-нибудь четверть часа. От этого воздух в лесу был, как в душной парной бане, вызывавшей расслабляющий и изнуряющий пот. Весь мокрый от него Виктор засыпал в своем шалаше и вдруг просыпался от сплошного потока, лившего с неба.

Он знал, как убийствен для непривычногочеловека подобный климат и подобная жизнь показалась ему окончательно невыносимо суровой. С каждым днем решимость его не показываться в пещере таяла, и раз вечером, под струями особенно больно хлеставшего его нагое тело дождя, он бежал в неё и считал себя счастливым, что хоть на время избавился от этой пытки ведь, обессиливавшие его мучения на которые он столько времени обрекал себя добровольно, не вернут ему товарища и друга! Но всю эту ночь он, всё-таки, не смог сомкнуть глаза.

По утру он вскочил от страшного смрада. Онвыбежал из пещеры, но на вольном воздухе стояла та же удушливо противная вонь. „Это оттуда от него” — метнулось в его расстроенном мозгу. „Конечно, оттуда! Теперь дождя нет, вот по ветру и несет!” Никакого ветра, однако, не было. Тяжело и тихо парило после ночного ливня. Он бросился на гребень скалы — там тот же невыносимый запах бежал к морю — на всем побережье то же зловоние!..

Он сорвал цветок какой-то лианы, поднес к носу, и лицо его прояснилось. Ну, разумеется, это от этой дряни так противно воняет разлагающимся трупом вовсе не оттуда!.. Со злостью вырвал он лиану с корнем и даже разрыл в этом месте землю, чтобы уничтожить даже мельчайшие корни, а потом с остервенением затоптал ногами это место... Запах вдруг исчез, словно его и не бывало. Потом он послышался и стал душить его опять...

С тех пор этот тяжелый смрад стал его преследовать, как невралгическая боль. Он то всюду бросался ему в нос, то вдруг пропадал, и Виктор вздыхал свободно и глубоко... Когда он поражал его обоняние, он вскрикивал от ужаса, леденившего кровь, терял всякое самообладание, выходил из себя, бегал, как одержимый, защищаясь от этого кошмара наяву первыми попавшимися подруку предметами. Потом почему-то воздух становился совершенно чистым, моряк успокаивался и сам удивлялся тому беспорядку, который он вокруг себя наделал. Его руки, которые уж никак нельзя было назвать нежными, пылали как в огне.

„Не боюсь я его! Пустяки все это! Уж справлюсь я с этим!” — думал он, но в то же время его попытки заглушить смрад, несшийся так далеко от рокового места его преступления, казались ему унизительными по своей глупости и в его представлении вставала ужасная картина разлагающегося трупа, усаженного плотной кучей птиц, растаскивавших по всему острову гниющие внутренности...

„Тем хуже для меня! Это возмездие! Приходится платиться! Конечно, что и говорить, всякому своя судьба! Терпи, брат!” — трагически размышлял он в минуты просветления и хриплым голосом затягивал песню. После этого его одиночество становилось для него настоящей пыткой.

На него напало предчувствие близкой смерти и, чтобы заглушить эту страшную мысль, ему пришло, голову заняться охотой на овец, не для своего пропитания, а для того, чтобы попытаться приручить хоть одну, обзавестись привязанным домашним животным, за отсутствием собаки. Сознание говорило ему, что с помощью западни или капкана этого сделать нельзя, животное надо было поймать живым из стада. „Пойду я без лука, подкрадусь к стаду, выберу овцу послабее и поймаю ее руками за шерсть...” — решил он. Целый месяц он потратил на такую, разумеется, бесплодную охоту. Наконец, он понял, что овцы никогда не подпустят его к себе, и в голове его появилась другая мысль засесть на ветвях густого дерева и, подражая блеянью барашка, приманить к себе стадо. Долго разыскивал он такое дерево, ветви которого были низко над землей и густо покрыты листвой, в которой его было почти незаметно. Наконец, найдя подходящее, он с утра забирался на него и до вечера без устали колотя изо всех сил палкой по дереву, подражал голосом, вместо блеянья, колокольному звону.      .

— Ту-ру-ту-ту-ту! — выводил он беспрерывно, в своем безумии, считая этот манер очень заманчивым для овец и в полной уверенности что они должны подойти на его призыв. Сам в прочем очень остерегался показываться, настолько еще здравогосмысла у него оставалось, и он понимал, что онимоментальноисчезнут если его увидят. Привлечённыелюбопытствомглупые животные, конечно, иногда показывались вдалеке и этого ему вполне было достаточно, чтобы радоваться свей хитрости и гордиться успехом. Иногда он принимался и блеять, но с тем же сомнительным результатом и, странное дело теперь терпение было положительно неистощимо, неудача его почти не волновала.

Зато эта оригинальная охота имела для него ту хорошую сторону, что, ни разу, вот уже довольно долгое время, пока он занимался ею и подстерегал овец на своем дереве, он не слышал ужасного трупного запаха...

„Это его овечий дух отбивает”, — с радостью думал он.

„Когда я поймаю овечку, да приручу ее, будет она за мной ходить, как собака, я совсем тогда его не услышу!..” Он был в восторге от этой надежды. И он вставал на толстом суку и, заметив издалека стадо, подымал адский крик и шум.

Дни текли за днями. Сколько их прошло, Виктор! конечно, не мог бы сказать... Он знал только, что светло бывает днем, темно — ночью… И только!

И вдруг раз вечером, когда солнце уже низко стояло над горизонтом, он вскочил с плоской скалы, на которой дремал и, прикрыв рукой глаза от солнца, почти не дыша и запрокинув голову, пристально уставился в далекую точку, показавшуюся на вечно пустом доселе океане. Через несколько секунд он уже безумно мчался к берегу с громким криком и смехом. Потом опять остановился и устремил неподвижный взгляд в ту же точку.

Далеко, далеко в океане, видимо, приближаясь к северной части острова шла, небольшая трехмачтовая красавица шхуна под всеми парусами, стараясь захватить ими последние остатки вечернего бриза. Судя по медленности её хода, она была в виду острова в течении добрых часов. Так, по крайней мере в своём лихорадочном побуждении заключил Виктор. И она определенно шла к острову.

Павшая на море ночь, однако, скоро поглотила её.

Смертельный страх охватил тогда Виктора. Ведь даже при таком медленном движении, завтра утром судно может пройти мимо!.. Но чем дать о себе знать? Опять огнем? Конечно, но, ведь, под ночным небом, усеянной такими крупными, яркими звездами, огонь его костра шхуна может принять за большую звезду и потом, решится ли она вообще бросить якорь в этих неизвестных водах, руководясь лишь одним коварным огоньком?

„Знаю я этих капитанов!”—мелькало у Виктора. — „За исключением некоторых,— все сволочь! Только этому, к моему счастью, кажется, нужна пресная вода. Иначе, чего бы ему сюда лезть, с таким прекрасным бризом с кормы!”

Изо всех сил помчался он к пещере. С той поры, как Жиль заведовал их хозяйством, в углу её была сложена целая куча хвороста для просушки. Громадную вязанку его он взвалил себе на плечи. Над отверстием пещеры высился крутой гребень, доминировавший над всей окрестностью. То было место, откуда огонь должен был дальше всего быть виден. На эту отвесную, дьявольски обрывистую скалу и стал почти все время на руках подыматься Виктор. Ни страшная тяжесть на спине, оттягивавшая его вниз, ни кромешная тьма, ни мучительная одышка не помешали ему, однако, доползти до вершины. Даже скорее, чем днем, когда он между скал пытался найти удобный проход по ту сторону пещеры. На острых камнях он оборвал кожу на руках и коленях, колючки, вонзавшиеся в тело, заставляли его лишьразражаться страшными ругательствами…

Добравшись до вершины, онаккуратносложил громадный костер и поджег его. К небу взвился столб яркого пламени. Виктор вздохнул с удовольствием.Как оно казалось ему прекрасным, каким могущественным. Он нерасчетливобросал в него все новые и новые охапки сучьев, корней и толстых стволов, с восторгом глядя, как языки огня подымались все выше. И вдруг заметил, что сухое дерево почти на исходе. Два раза ему поэтому пришлось слезать в грот за новым запасом и опять подыматься с громадными усилиями наверх. Но огонь, пожирал всё, к полуночи стал уменьшаться и теперь перед моряком была лишь громадная куча жарких углей, на которые тот стал подбрасывать уже сырые ветки с листьями, но от них шел лишь густой дым, они не горели.

Вскарабкавшись на большой камень, Виктор,обратившись лицом к морю, стал глядеть непроглядную тьму.

Никогда, казалось, ночь не была еще такой темной, и никогда, в столь же глубокой тишине, в голову Виктора не приходило столько самых разнородных мыслей. Как солдат в окопе, ежеминутно ожидающий нападения, так лежал он на скале, измученный и голодный, с твердой надеждой на чудо. Ему казалось, что, если он все свое внимание сосредоточит, все свои желания соединит на одном, — чтобы тьма рассеялась, сейчас станет светлее. И не заметил он как желание его сбылось: тусклый свет вдруг показался у самого горизонта, через несколько минут уже заскользил по поверхности океана, смутно стали выделятсяокружающие скалы. Занималось раннее утро, чуть забрезжилрассвет.

Виктор вскочил и вскрикнул. Как раз под скалойу его ног, в небольшом расстоянии от берега, в утреннем тумане, на якоре стояло судно с убранными парусами.

Как безумный скатился он, не разбирая дороги вниз. По скалистым обрывам, по головоломным спускам вместе с. целый потоком гальки,сыпавшейся за ним, спотыкаясь и падая,перескакивая через камни, перепрыгивая черезрасщелины… Когда он подбежал к берегу солнце уже всходило. Со шхуны уже отчаливала лодка, в ней, как разглядел Виктор, было трое. Он стал им махать руками, кричать, подпрыгивая на месте и потом стремглав понесся вдоль скал к небольшой мелкой бухточке, где лодка могла свободно подойти к самому берегу. Лодка тоже направлялась туда. Наконец, она килем коснулась дна, набежавшая волна накренила её и из неё прямо в пенистую воду выскочили люди, стараясь криком заставить остановиться Виктора, вдруг повернувшего и пустившегося бежать дальше.