— Уж не иначе, как умопомрачение!—задумчиво, словно про себя, тихо повторил моряк. — Что ты думаешь, я, ведь, за тобой все время наблюдал и в этих делах кое-что смыслю!.. Видел, как ты тут жестикулируешь, да разный вздор болтаешь, на коленях ползаешь... Для человека мало малькиразвитого...

Жиль молча указал ему на странное дерево.

— Скажи, пожалуйста, штука любопытная!—удивился тот, подперев кулаком свою правую сильно припухшую щеку.

— А что это у тебя?—спросил Жиль, показывая на нее.

— Гнилой зуб... И щека все пухнет!.. Сейчас еще ничего, а прошлой ночью... А ты всё цветешь?.. Тебе, небось, глядеть противно, как мое мерзкое рыло перекосило!.. Что? Чтоб такого красавца, как я, обезобразить, немного и нужно, — подходя ближе с иронической развязностью сказал он

Жиль не мог подавить легкой улыбки.

Самое худшее то, что ты болен!.. Ах, если б я знал…

— Ну, это ты оставь! — пожав плечами, усмехнувшийся моряк.—Видишь, сам над моей болью смеешься, забавно!.. Ты совсем, как та мразь, что над мертвыми посреди могил насмехалась на фронте... Есть дело до Виктора, скажи, пожалуйста! Точно тебе не все равно, сдох он, или еще дышит… Ты, ведь, ни шагу не сделал, чтобы повидать этого самого Виктора!

— Как ты можешь говорить так!..—тихо с негодованием бормотал молодой человек.

— А я-тобеспокоился, как настоящий идиот! — прервал его моряк.—Ну что, мясо хорошее было? Довольно было с тебя? Каждое утро, отрезал тебе часть, я все время помнил: лучший кусок для него! Да! Каждое утро. А, случалось, и вечером. И чёрт тебя возьми, что у тебя за аппетитная мордашка, Жилльетта, — вдруг запыхтел он с замаслившимся, плотоядным взглядом.

Правой рукой он охватил Жиля за талию, а бёдрами так сильно сжал его ноги, что тому для сохранения равновесия, пришлось уцепиться за его шею. В этой позе, глядя друг другу в глаза, они замерли на несколько долгих мгновений.

Над ними быстро темнело дерево с крестом. Легкий ветерок шевелил зеленой бахромой балдахина над ними. Священный символ, словно оскорбленный совершавшимся под ним ужасом, хотел, казалось, скорее слиться с окружающей тьмой и исчезнуть.

Взгляд моряка случайно упал на дерево. Отрывисто расхохотавшись, он повалился с Жилем на землю и страстно задышал ему в ухо!

— Ты эти бредни брось, моя девочка! Твой Бог то, ведь, я!..

Это показалось ему, должно быть остроумным, потому что он опять грубо засмеялся, повторяя:

— Твой Бог! Да!

Сумерки сгущались быстро. Все было кончено. Жиль в сладостной истоме обеими руками очнувшись пошарил кругом, ища тела своего друга. Но на нежное воркование никто не ответил, под руки попадалась лишь голая земля.

Свершив свое гнусное дело, его друг незаметно испарился.

Вскочив на ноги, молодой человек заметил лишь его темную тень, быстро удивлявшуюся тяжелой, кой-то пришибленной поступью. Он шел, опираясь на свою короткую и тяжелую дубину, — в темноте она казалась его третьей ногой, —сильно втянув голову в плечи; на голове, как петуший гребень, при каждом его шаге качались листья его головного убора.

Жиль вернулся в пещеру уже поздней ночью. Странное поведение Виктора никаких серьезных опасений или предчувствия в нем не возбудило. Ослепленный своею неотразимостью, теперь больше, чем когда-либо уверенный в своей неограниченной над ним власти, он объяснял его приход тем, что его друг не мог жить без него. Он самолюбив и ему будет, конечно, стыдно этого эксцесса, нарушение его собственного же запрета, но это опять пройдет... Это просто его очередной каприз...

Много недель не спал Жиль так сладко и спокойно, как в эту ночь. Поев немного, он лег и от сильной усталости почти тотчас же уснул.

С зарёй он был на ногах, на берегу ручья хорошенько вымылся, снова убрал себя свежими цветами и сплетенным из лиан передником. Ещё солнце только что поднималось, когда он разодетый как вакханка, сияющий и бодрый, уже направился к хижине.

Утреннее небо блистало яркой синевой. Духоты ещё не было. Легкий, свежий ветерок нежно ласкал тело, утренние лучи солнца, там и сям перерезанные бесчисленными длинными тенями от деревьев мягко лились на землю, не нагревая ее.

Среди этой напитанной тропическими пряными ароматами атмосферы, среди громкого гама и щебетанья сверкавших, как драгоценные камни, птиц, среди тысяч громадных разноцветных бабочек и золотых мух Жиль чувствовал себя, как возвращающейся домой узник, перед которым, наконец, открылись тяжелый двери его душной темницы. Сердце его трепетало от радости и предвкушения прежнего счастья, которого он был лишен так долго, в теле было бодрое ощущение жизни.

Никогда, быть может, все его существо не было охвачено такой безумной радостью, жизнь не казалась такой упоительно прекрасной, а утро— столь восхитительно блестящим.

Надежда на возврат лучших дней, без тяжких дум, без внутренней борьбы, без мучительных сомнений, в полном согласии и мире со своим другом, окрыляла его и ускоряла его шаг.

И вдруг Виктор с лужайки издали заметил его. На лице его вдруг появилось такое выражение, словно он нечаянно наступил на тлеющий огонь или перед ним появилось какое-нибудь невиданное страшное чудовище. Он разразился страшным ругательством и во всю силу своих легких, приложив, в виде рупора, ладони ко рту, с перекошенными от злобы лицом, крикнул громовым голосом:

— Оставь меня в покое! Слышишь? Нагляделся я на тебя!.. Убирайся, откуда пришел!..

Жиль, с минуту потоптавшись на месте, тряхнул головой и продолжал подходить.

— Да убирайся же, говорю! —в припадке безумного бешенства орал Виктор. — Убирайся сию минуту! Убирайся! — повторил он несколько раз.

Вместо ответа Жиль только ускорил шаги.

Моряк, видимо, собрался на охоту. за его поясом торчали стрелы, в руке у него был лук.

Во мгновение ока стрела была на тетиве, и он туго натянул ее над головой:

— Ты уйдешь, или нет? — крикнул он. — Или я стреляю!

Глаза его метали молнии.

— Нет... — крикнул Жиль.

Стрела скользнула с лука и взвизгнула, Жиль как ребенок в восхищении от ловкого выстрела секунду следил за нею глазами, даже захлопал в ладоши и ринулся на встречу ей со смехом к своему другу от которого был не больше, как в двадцати шагах.

Виктор мгновенно выхватил вторую стрелу и спустил её…

С болезненным стоном Жиль грузно, раскинув руки, ничком повалился на траву...

X

Сначала ошеломленный моряк долго ходил вокруг распростёртого у его ног бездыханного тела Жиля, полными ужаса глазами поглядывая на него, словно в ожидании какого-то чуда.

Потом он перевернул труп навзничь и вынул вонзившуюся за правым ухом в голову Жиля острую стрелу. Ни малейшего признака жизни он не подавал, и моряк попытался вернуть ее. Сначала он стал поколачивать его руки, затеи растирать его тело, терпеливо и упорно разминая мускулы конечностей. От усилий и страха с лица Виктора крупным каплями лил пот. В то же время он говорил без умолку, самым униженным тоном просил простить его, вздыхаяс сокрушением и тревогой, шепталсамыенежныеслова какие только приходили в его расстроенныймозг.

Мое золотце, Жилльетта!.. Вымолви хоть словечко, умоляю тебя, ответь хоть что-нибудь! Не надо на меня дуться, деточка, не надо бранить!.. Ах, бедные его аза! Боже мой! Что я только наделал! Не последний ли я скот, в самом деле ?..

На коленях ползал он около бездыханного тела, гладил его по щеке, целовал, наклоняясь, ухо, вытирал струившуюся из раны черную кровь.

„Ты, ведь, знаешь, я человек не злой!.. И люблю тебя!“ — бормотал он, давясь душераздирающими рыданиями. „Ну, прости, прости же меня!“

Долго не верил он, что его друг уже мертв, что ничем уже не вернешь ему жизни, не верил, несмотря па восковую бледность лица, начавшую покрывать его черты. „Вполне понятно, что после такого быстраго удара, он должен был потерять сознание!..“— успокаивал он себя.

Когда же сомневаться в смерти его друга больше было нельзя, моряк, наконец, поднялся и, с ужасом устремив взгляд вытаращенных глаз, уставился на лежавший перед ним труп.

Солнце начинало палить землю. Собрав все свое мужество, Виктор взял мертвое тело подмышки и поволок его в тень. Голова мертвеца, мотаясь у его живота, наводила на его такой ужас, что он не мог сделать больше сотни шагов и, выбрав дерево с громадными корнями, стлавшимися по поверхности земли, положил Жиля на них, а сам, в полуобморочном состоянии, поплелся в хижину и заперся там.

Хотя в ней стоял страшно спертый воздух и удушливая жара, здесь Виктор не видел, по крайней мере, окровавленного трупа и потому ему здесь было легче. Под этой легкой крышей, в своих четырех тонких стенах убийца мог на свободе обдумать свое ужасное преступление, наедине со своей совестью обсудить его последствия.

От ужасной жары все живое оцепенело кругом, неодушевленная природа словно тоже вся замерла под невыносимым гнетом палящего зноя, нималейшего движения воздуха не доносилось ни откуда нестерпимым блеском сверкал океан без единой морщинки на веем своем необъятном просторе и с его ближайших берегов не слышно было даже обычного шума прибоя.

Приходили часы. Время было уже далеко за полдень. Солнце начинало склоняться к горизонту.

Виктор, совершенно голый сидел на своем ложе из шкур, кусал в отчаянии руки, временами горько рыдал и все еще не мог понять, как весь этот ужас мог с ним приключиться.

Напрасно, раздражаясь от мелких мыслей, на мгновения отвлекавших его и мешавших сосредоточиться на самом главном, рылся он в памяти, стараясьвосстановить всю картину катастрофы. Ему вспоминались лишь отдельные моменты, лезли в голову мотивы, граничившие с абсурдом.

Усталость от вчерашней вспышки чувственности, продолжительная бессонница от невыносимой зубной боли, отвращение, с небывалой еще силой охватившее его от самого себя и от Жиля,—да, и от него,— непоколебимо-твердое решение все поставить на карту лишь бы избежать в будущем новогоунизительного падения,— разве все это оправдывало убийство? Ведь, ни одной секунды, даже в моменты самых диких приступов гнева, когда он невыносимо страдал от стыда и горя, не было у него даже мимолетной мысли купить себе нравственное успокоение ценою кровавого насилия...

И как сорвалась эта самая слабая из его стрел, тонкая, как соломинка, в лучшем случае годная лишь для охоты за мелкой птицей?

У него в глазах — это он помнил,— стоял тогда словно какой-то кровавый туман. Он быстро и яростно бросил стрелу на тетиву, почти не глядя и вряд ли приладил ее, как следуй... И вдруг Жильпадает,взмахнув руками, кровавый туман исчезает, а Жиля уже нет!..

Единственно этот туман, застилавший ему все, и помнил несчастный, да еще падение наземь его друга... Как слаба человеческая память, как ограничена возможность познания истинных причин подобного страшного злодеяния!

В своем лихорадочном возбуждении Виктор и не хотел долго искать этих причин. Его теперь угнетало нечто другое.

С наступлением ночи, беззвучной, молчаливой, таинственной, в нем проснулся страх, Он забился в угол хижины и еле дышал от ужаса, временами шевелившего его волосы. Ему ежеминутно казалось, что чьи-то невидимые пальцы тихо перебирают по стенам хижины и ощупью ищут входа и что вот-вот бесшумно откроется дверь и в ней покажется силуэт мертвеца.

Виктор всегда хвастался, что не знает страха, но при полном невежестве немыслим истинный скептицизм. Слишком крепко жило суеверие, подкрепленное бесчисленными легендами, которые ему доводилось слышать. Не основанный на здравом смысле и не просвещенный им инстинкт не мог бороться со страхом. К тому же недаром пятнадцать лет Виктор провел среди неразвитых грубых моряков, почти без исключения страшно суеверных и веривших в привидения. Их рассказы теперь распаляли его воображение. Под гнетом своего тяжкогопреступления и в нервном состоянии своем, теперь он находил вполне возможным, что убийцам являются-их жертвы...

Не раз, этой страшной ночью, заслышав шаги за стеной хижины, он вскакивал, как безумный, всею Тяжестью своего тела и напрягая все силы наваливался на дверь. Когда же уставал от этого напряжения и тихий шорох извне замирал, он успокаивался, и, не слыша ничего подозрительного, валился опять на свою койку тогда глаза его начинали пристально и осторожно всматриваться в непроницаемую тьму словно в ожидании появления тени убитого. Нималейшего колебания воздуха не проникало ниоткуда и все тело его обливалось холодным потом.

Лишь на рассвете несколько улегся его страх, и он задремал беспокойно и тревожно. Он лежал, впившись пальцами в шкуру, под ним подостланную с прерывистым, свистящим дыханием, перемежавшимся стонами, как человек, которого во сне душит страшный кошмар. Вдруг его разбудили какие-то крики. Он вскочил и, выбежав из хижины, остановился, как вкопанный, при виде ужасной картины, заставившей его завыть от ярости. Тучи всевозможных морских птиц с остервенением вились, копошились и дрались, расклевывая труп Жиля. Более счастливые сплошнымпокровом накрыли его тело, другиеиз-подних старались урвать кусок.

Виктор подбежал к стае, и она нехотя отлетела.

Неописуемо страшна была картина, которую представляло теперь мертвое тело Жиля!

От лба до кончика пальцев на ногах вся кожа у него была сорвана. Под бровями зияли две черных дыры. Из разодранного брюшного покрова, как большие черви, во все стороны тянулись брошенные кишки и виден был желудок уже порванный жадными клювами… Глубокое черное отверстие было внизу живота, между бедрами... Но руки почему-то не были тронуты и лежали, как живые.

В ужасе, пригвожденный к месту моряк, покачивая головой и стиснув ее по бабьи, кулаками, молча стоял перед этими бренными останками вчера еще свежего, юного, полного сил тела, в котором билось горячее человеческое сердце. На труп уже слетались теперь рои мух.

Вдруг ноздри его затрепетали, когда легкий утренний ветерок донес до него отвратительное зловоние. Полу задушенный им, он бросился в хижину, но вонь слышалась и там, стояла в носу, так что он должен был сначала попробовать сделать сквозняк, а, когда не помогло это, плотно закрыть все отверстия хижины. Но в духоте она стала еще сильнее.