Сердце его уже не разрывалось от горя, что он их больше не увидит, в нем потухла всякая надежда когда-либо встретить их. Сам себя он считал погибшим для них. Горе, вызываемое этими абстрактными представлениями, не затрагивая сердца, переживалось лишь умом.

Вот почему оно не было продолжительным, хотя и выражалось в сокрушенных, полных отчаяния вздохах. Теперь дорогие его сердцу когда-то существа вспоминались все реже и лишь мельком, чаще всего их прелестны я образа заслонялись в этой испорченной душе одним низким полу-животным чувствомнеудовлетворённой похоти.Грязные представления, властно доминируя над всем чистым, что еще оставалось в изгаженном пороком существе, не давали ему покоя словномстительныедухи, требовавшие возмездия за временное пренебрежение ими. С небывалой силой охватывали они этого несчастного как покинутую любовником женщину, и он ощущалдо мозга и костей проникавший его ужас и безумныйстрах. Океан катил перед ним свои бесконечные волны, наводя невероятную тоску, свинцовое небо точно давило его мозг бессовестной печалью. Кругом, куда не поглядишь — ни живой души!..

„Словно зачумлённый!” — мелькало у него. „Скоро меня не станет, и ни одна живая душа не примет моего последнего вздоха, не закроет мне глаз! Виктор не вернется, ему дела нет до меня, его решение твердо, его упорное молчание лучше всего это доказывает. И с каждым днем его решимость крепнет... а что же мне делать без него? На этом клочке земли, я, как чумной в строгом карантине, в плену и от этого одиночества и тоски здесь и умру!”…

Упадок его духовных сил был такой, что о самом себе, о своей смерти он думал совершенно равнодушно, без возмущения и протеста...

И, странное дело, Виктор стал ему казаться красавцем! Память ли ему изменяла или развратные воспоминания заслоняли его настоящий образ? Его рыжеволосое одутловатое лицо с грубыми чертами, крохотные глазки, косматая грудь и волосатые члены — все казалось Жилю теперь не только прекрасным, но и желанным. С какой страстью прижался бы он теперь к этой мускулистой груди, с какой доверчивостью, как солдат в старину на свой щит, оперся бы на нее!..

Мысленно Жиль представлял себе его удивительно жилистые, как у гориллы длинные руки и в мечтах его их мощные объятия становились еще крепче, еще желаннее!..

Особенно часто вспоминался Жилю его рот, точь-в-точь такой, какой мы видим на рисунках, воспроизводящих пещерногодоисторического человека. Словно высшее наслаждение, рисовались в его развратном воображении эти громадные губы, присасывавшиеся к его губам...

Растянувшись на склоне холма или в степи на траве, он горько плакал от жгучих воспоминаний об этих страстных поцелуях, мысленно, как страстная женщина любимым устам, наделяя эту громадную пасть самыми ласкательными, самыми нежными называниями... Ему недоставало всего существа его друга, но больше всего он томился по его поцелуям.К ним он тянулся, как скованный узник в муках жажды как ковшу освежающей влаги... Иногда его охватывалокакое-то чувственное безумие, страстное исступление и он чувствовал, что уста самой горячо любимой женщины никогда не волновали его больше, не влекли его к себе сильнее, чем эти громадные мужские губы…

Не трудно угадать, в чем он находил утешение, чем разрешалось это безумие: оно завершалось искусственно вызванным половым оргазмом, словно одержимого, повергавшим его наземь повсюду...

Иногда, вместо одного Виктора, он ему грезился в десятках образов, на мягких диванах, на низеньких пуфах, среди роскошной обстановки, под ярким огнем электрических ламп. Окружающее тогда пропадало, острова больше не существовало. Жиль в женской платье, в большом парике цвета спелой ржи, обрамлявшем его жеманные черты лица, будто повелевал в этом дворце. На шее у него — драгоценный кулон, все пальцы унизаны сверкающими кольцами, в правой его руке— красная роза перед ним, на коленях, с мольбой и страхом в глазах—любовник. Жиль гордо молчит, а тот страдает. Жиль в наказание то больно щиплет его, то бьет по лицу цветком... Кончались такие грезы всегда тем, что Жиль первым оканчивал забаву. Потребность уступать была слишком глубоко и прочно заложена в его характере, его опьяняло гнусное подчинение охватывал восторг женщины, достигающий своей кульминационной точки напряжения в тот момент, когда её любовник с наслаждением награждает ее сквозь белье звучными полновесными ударами по бедрам... Любовник этот в грязных мечтах Жиля превращался вдруг в Виктора.

Иногда, впрочем, в молодом человеке происходила внезапная реакция, длившаясяправда очень недолго.

Он вдруг чувствовал стыд от всей своей жизни в нем начинала шевелиться совесть и, рискуя солнечным ударом, он с обнаженной головой вдруг останавливался как вкопанный и долго стоял так с затихшим похолодевшем сердцем увидав перед собою впереди бездну порока и грязи, в которую упал.

Был однажды с ним случай, повергший его в изумление, приковавший его к месту и до глубины его потрясший.

Проходя однажды мимо одного дерева, он вдруг заметил, что две ветви его, по прихоти природы, сплелись в явственное изображение креста. Фоном ему служила плотная стена листвы, сверху спускавшаяся ввиде короткой зеленой бахромы так, что все дерево с крестом чрезвычайно напоминало балдахин над святым престолом. Пораженный этой необычайной игрой природы и растроганный этим странным феноменом, Жиль не мог оторвать от дерева своих робких взглядов; это чудесное явление напомнило ему в юности слышанный рассказ, как некий грешник видел раз такое же на рогах большого оленя.

Надо себе представить, что это чудесное видение удивительно совпало с пароксизмом горячих угрызений совести, охвативших в данный момент Жиля, чтобы понять, что первым его побуждением было бежать, куда глаза глядят, от страха. Но вместо этого он бросился наземь в религиозном экстазе, повторяя знакомые с детства полузабытые им молитвы.

Воспитанному в глубоко религиозной семье, ему никогда еще не приходилось бывать в таких жизненных испытаниях, когда ему пришлось бы сомневаться в существовании Бога и, хотя в сущность своей веры он не имел случая выдумывать и проверять ее силу, если она случайно подверглась бы испытанно, он знал, что она вспыхнет в нем с непреодолимой силой. Эта вера была если так можно выразиться, его духовным хлебом, который ему надлежало вкусить лишь перед последним моментом своей жизни. Ведьв предсмертный час несчастные люди им питаются.

Только при таком душевном переломе, когда на человека нападает беспросветное отчаяние в чуткихсердцах является восторженное стремление, к богу которым теперь был охвачен Жиль.

По мере того, как все горячее и проникновеннее становилась его молитва без слов, изливавшаяся из глубоко-скорбной души, обличительный душевный вопль и жаркие обеты, его покаянные слезы, казалось омывали какую-то липкую грязь и на истомленное сердце падает целительная, освежающая роса.

Он не вытирал слез, струившихся по его лицумолитвенного умиления; ведь, и на ланитах распятогоон видел кровавые пятна, вызванные его преступлениями…

Нашлась и воля, и решимость принести искренне раскаяние в своих преступлениях и грехе и теперь о был готов вынести за них любое наказание. Мысль об искупительной за свою мерзость жертве встретил он с восторгом, и всем своим обновленным существом шел ей навстречу.

Вечером, в пещере, он долго не мог уснуть. Его давил кошмарный ужас перед ожидающими его мучениями ада. С наступлением темноты, в глухой тишине ночной природы, его объял невероятный страх.

Сквозь закрытые веки мелькали языки адского пламени, на которых корчились тела падших и преступивших закон природы, дьявольски безобразные, отвратительные образы демонов, громко хуливших Бога и Его церковь...

Полулежа на своих шкурах и подперев голову рукой, Жиль только теперь, освеженный молитвой, начинал прозревать, какую преступную жизнь вел до сих пор, как глубоко заблуждался, в какую пучину вверг свое опозоренное тело, свой глубоко несчастный дух..., каким беспредельным пространством отделен он от того, кто одним своим словом дарованной ему свыше благодати мог разрешить его от греха...

Отныне нет ему надежды на помощь людскую! Он воочию видел перед собою, у входа в пещеру свой собственный скелет, как и тот, что он с Виктором уложил в могилу, на этом проклятом острове. Душа ш идет в ад, с этого самого позорного ложа возьмут её тёмные, злые силы из бездыханного тела...

И до страшнее всего было то, что ему явственно слышался злобный смех одного из этих мрачных духов, в источник его наслаждений при жизни, в обесчещенную им часть тела уже вдвигавшего неугасимый мучительный вечный огонь. А его мрачный голос над ухом шептал: „Свою чувственность ты лелеял всю жизнь и досыта натешился ею — за неё ты будешь казан, миллионы земных веков будешь мучим невыносимой казнью“. „Кайся!— гремел тот же голос — Кайся“!..

Да, лишь искреннее раскаяние могло спасти его!

Но мог ли бы он быть уверенным, что оно будет полным и, следовательно, искупительным?Мгновениями, в моменты просветлённого сознания, перед ним вставал Вопрос, верит ли он в спасительность своего раскаяния и сомнение — это больше всего угнетало его. Он страдал бы меньше, если бы был уверен в прощении.

„Во мне говорит лишь страх перед муками, а не истинная любовь к Богу“—думалось ему.— „Если бы я действительно любил Его, всякое наказание, всякая мука показались бы мне справедливыми, всякое возмездие достойным моего греха и мучился бы я лишь от того оскорбления, которое своей скверной нанес своему образу и подобию Божьему... Я не чту Бога, как. следует,“—повторял он.— „И способен ли я почитать Его“?..

Понурив голову, корчась в слезах от невыносимой душевной пытки на своем ложе, он в сотый раз искал утешения в святых словах молитв, борясь с отчаянием, недостойным истинно верующего человека.

Но из каждого слова молитвы на него дышало адское пламя, до мозга костей проникал непрерывный леденящий ужас.

Так провел он всю ночь в отчаянии и молитве, в переходах от горячей веры в Божью благодать к неверию в возможность раскаяния и получения прощения...      

Когда небо стало уже бледнеть на востоке, он вышел из пещеры, вышел в долину как жаждущий в пустыне к источнику, инстинктивно побрел к дереву с чудесным крестом. Божествен символ, созданный руками природы, был теперь ярко освещен поднявшимся из моря светилом, розовые лучи которого проникали в нишу из листьев, зеленая рама вокруг креста словно светилась чудным нежным светом, как из позолоченного серебра издрагоценногометалла.

Жиль снова пал ниц перед этим чудом и попытала пережить снова те дивные мгновения, с которыми он вчера впервые преклонил здесь свою пылавшую голову и сокрушенное сердце, но былое очарование, былой молитвенный экстаз исчезли бесследно, молитва не давала прежнего утешения, не освежала его, остыл истомленный сомнениями дух...

Прошло два дня и нравственные пытки Жиля все усиливались. Он был одинок на земле, мертв для близких, впереди его ждало вечное проклятье!..

Порою, измученный неотступной тревогой и страхом, он страстно желал смерти, но наступало просветление и являлась другая утешительная мысль. Ведь, Бог создал его для неба, а не для вечных мук. Мог ли он, одарив его бессмертной, созданной для совершенствования и приближения к вечному идеалу душой, осудить её на безысходную гибель? Он видит его сердце, все его сокровенные думы. знает его малейшие тайные закоулки души и ждет своего часа, когда проснется его совесть, подвигнет его к искуплено греха, принудит его прибегнуть к Его бесконечно вечному милосердою... О милосердии, ведь, и надо только умолять... „В избытке дана будет мне и воля к полному раскаянию и вечное спасение, если благодать Его будет на мне!“

Мрачные тени от этих светлых мыслей словно куда-то проваливались, и он падал на колени, снова на мгновение ощущая в душе молитвенный жар и способность всем существом сливаться с безначальным, любящим, всепрощающим Духом.

Но минуту спустя несчастным снова овладевали черные мысли и замыкался ясный просвет в его духовном небе.

На третий день своего одиночества он случайно увидел Виктора издали и не один, а целых два раза. В первый раз, когда пошел за мясом в свою „кладовую“, а вторично, около полудня, под деревом с крестом. Жилю показалось, что друг его сделал ему какой-то знак рукой и он уже готов был броситься к нему, но тот уже пропал в чаще.

Весь вечер того дня Жиль был в какой-то непонятной ему самому тревоге от какого-тосмутного ожидания чего-тонеминуемого и страшного, словно какой-то призрак стоял за его спиной и неотступно следовал за ним. Нервы его и от пережитых душевных волнений, и от мучительных мыслей, и от бессонных ночей окончательно расшатались. Он не мог теперь ни молиться, ни думать о чем-нибудь, ни усидеть на месте и, несмотря на духоту, ни на минуту не присаживаясь, бегал по окрестным лесам и оврагам. В душе его был какой-то невообразимый хаос. В ней божественное начало и совесть вели ожесточённую борьбу с влечением к обычному пороку и светлый бесстрастный противник в этой борьбе, увы, не всегда имел перевес над искушающим соблазном. При его душевной неуравновешенности, лишенный всякой нравственной поддержки, в глухом припадке отчаяния он теперь сам не знал, что предпочтительнее в данную минуту, что ближе его сердцу, что влечет его больше, соблазнительный ли образ друга, или сокрушение в своем грехе, суровая борьба с ним и очищение омраченной совести? Да его опять тянуло к ближайшему, более доступному непосредственно ощутимому!..

Совсем уже под вечер этого мучительного дня, Жиль очутился коленопреклоненный, с глубоким сокрушением в сердце, в пыли перед своей импровизированной часовней, у дерева с крестом, горячо моля Бога послать ему для борьбы силу и в слезах умоляя Его о милосердии.

Вдруг позади него раздался знакомый хриплый голос:

— Это еще что за новости? Что за умопомрачение? Ты, что-ж это, в отчаяние пришел?

Жиль вскрикнул от испуга и обернулся. В десяти шагах от него стоял Виктор.