С чувством глубокого наслаждения, забравшись на опушку леса и одурманенные ароматом тропических цветов, путники любовались этим подобием земного-рая, этим прелестнейшим в мире садом и невиданными птицами.

Но при первой же попытке пройти вглубь этой тропической чащи, они наткнулись на неодолимое препятствие: она была так непроницаема-густа, что дальше двадцати шагов от опушки им не удалось пробраться, несмотря на все их усилия, в эту сплошную сеть, все петли которой были вооружены острыми шипами и бесчисленными колючками, глубоко ранившими тело, в клочья рвавшими одежду и вонзавшимися в их босые ноги. Напрасно целый час они потратили на то, чтобы отыскать хоть какой-нибудь намек на тропинку или прогалину перед ними была непроницаемая стена, проникнуть сквозь которую можно было бы разве с помощью топора или хорошей острой сабли.

Обессиленные поисками и обескураженные, они наконец, решили не тратить больше сил на дело, явно невыполнимое.

— А все-такилюбопытно —сказал блондин, отирая со лба обильно струившийся пот,—где же здесь проходят люди? Тут даже ласка, чуть-чуть побольше размером, и та сорвала бы на себе всю шкуру. Множество этих экваториальных лесов видывал я на своем веку и это, конечно, не Болонский лес и не Фонтенбло, но в них я всё-таки кое как пробирался, а тут...

— Есть, ведь, и неисследованные чащи,— заметил Жиль, — И почему мы знаем, что тут вообще есть люди...

Его спутник бросил на него через плечо взгляд презрительного сожаления:

— А потому, идиот ты этакий в кубе, что тут должна быть негритянская деревня... Понял? Провалиться мне на этом месте, если её нет, там, за лесом, где ни будь вблизи устья реки... А его ты, ведь, сам видел! Я же его не выдумал!.. —в возбуждении стучал белокурый парень по земле.

— Да, если только устье это на самом деле есть, —осторожно и словно про себя проворчал Жиль.

— Как это, если?       —грубо бросил блондин… —Так ты думаешь, что устье, Бог знает где? А я тебе говорю, оно там, где должно быть. Желал бы я видетьтакую штуку! Нет, меня, брат, исколесившего век пять частей света, на это не поймаешь! Слушай внимательно и заруби себе на носу: устье реки или, по меньшей мере, еёберега около него, —без поселка в такой стране — все равно, что женщина без задних и передних частей... Ты такую видел? Ну, а здесь близко устье, следовательно, тут же где ни будь должен быть и поселок…

Обозвав его про себя кретином, Жиль вслух, однако, не позволил себе возразить:

— А я утверждаю, что, если бы тут хоть гдени будь было жилье, мы с холма, с того мыса, где только что были, обязательно увидели бы хоть одну лодку. А разве мы их видели?

Это справедливое замечание, видимо, очень поразило парня.

Накрыв рукой глаза от солнца, он сделал нисколько шагов вперед и стал пристально всматриваться в горизонт.

— А ведь, пожалуй, ты прав, черт возьми!.. Действительно что-то не видно. Ни носа, ни кормы, ни паруса!.. Если б даже у них были пироги и, то видно было бы!.. И их не заметно. Дело ясное!.. Ну, как же теперь быть?.. —растерянно спросил он, видимо, сбитый с толку в своих этнологических соображениях и выводах. — А что ты думаешь? Где же, по-твоему, их поселки?..

— Почем я знаю?.. Должно быть, не на этом берегу... Может быть, в глубине материка...

— Так!.. —вздохнул блондин. —Значит, шагаем дальше!..

Вместо этого, он решительно опустился на землю на том месте, где стоял.

Жиля вновь охватило какое-то неприятное чувство, которое он уже пережил часа два тому назад, когда с высоты мыса, осматривал эту пустыню и в голову невольно приходил вопрос, по каким, в самом деле, признакам можно было бы угадать верный путь к человеческому жилью, если оно здесь вообще существует.

Повернувшись случайно спиной к морю, он невдалеке от себя увидел невысокую гору, с которой и начиналась собственно черная линиядевственного леса. При взгляде на эту возвышенность у него блеснула новая мысль.

Наклонившись к понуро сидевшему товарищу По несчастью, он начал уговаривать его:

— Не взобраться ли нам на этот холм? Трудновато это будет жарко теперь слишком, но он кажется, не особенно высок и склоны его не очень круты... Часа через 2, если пойдем скорым шагом, я думаю, доберемся до вершины...

—Ну, хорошо! А потом что? Опять с него спускаться?..

— Что за дикий вопрос?.. С любой стороны с него можно будет спуститься! — нетерпеливо пожал плечами Жиль.

Блондин казался несколько пораженным,

— А знаешь, приятель, ты оказывается, не совсем дурак, даром, что ничего в жизни не видывал никогда, ведь оно, пожалуй, правда оттуда сверху много больше можно увидеть горизонт так сказать расширится!.. Ну, ладно! Вперед, в таком случае! Понял оттуда мы заметим расположение какой ни будь негритянской деревушки и нацелимся на нее, как на цветочек... Вперед!—крикнул он, вскакивая на ноги.—Понимаешь!.. Как цветочки... Идем!

Жиль принужден был несколько охладить его пыл, иначе он бегом бросился бы к горе, под влияниемвспыхнувшей в его душе надежды. Единственно, чего Жиль не в состоянии был сделать —это прекратить поток его пошлой и скучной болтовни, неудержимо лившейся из его уст до самой подошвы горы и мешавшей Жилю серьезно подумать о себе. Ему приходилось прислушиваться к этой пустой болтовне своего спутника, чтобы хоть для видимости, из вежливости подавать соответствующие реплики и не оказаться слишком невнимательным.

Первый же горный подъем, по необходимости, прервал красноречие парня. Как и предвидел Жиль, первые холмы у подножия горы были довольно отлогими и взбираться на них было не особенно трудным особенной ловкости для этого не требовалось.

Только жара сильно замедляла подъем: они нигде еще основательно не отдохнули и силы их были уже на исходе. Кроме того, никаких следов тропинки тут не было и им постоянно приходилось делать далекие обходы и утомительные петли, что для них, в их состоянии, было довольно мучительным. Перед ними на пути нередко вырастали чащи карликовых кустарников, снизу не казавшиеся серьезным препятствием, а на самом деле представлявших из себя непроницаемую для их босых ног стену: такими бесчисленными острыми шипами кусты эти были усеяны. Рисковать своей последней одеждой или собственной кожей у них не было ни охоты, ни особенной необходимости. Приходилось сворачивать с прямого пути и искать более или менее сносного прохода. Кое где видны были группы низкорослых пальм. В этом и состояла почти вся растительность этой скалистой горы.

Иногда они присаживались отдохнуть под стволами таких пальм и, по мере подъёма, перед путниками, оглядывавшими пройденный путь сверху, океан на горизонте как бы подымался все выше, шире раздвигалось их поле зрения.

Но ни одного дымка, ни одного далёкого рангоута, ни одной точки не видно было на беспредельной дали вод, серым небом за ближайшими рядами белеющих гребнями волн до самого горизонта лежала мертвая гладь океана.

Кругом царила мертвенная тишина, лишь издали доносился шум прибоя.

Вдруг направо от путников послышался какой-то странный шум, напоминавший топот копыт какого-тожвачногоживотного, вспугнутого охотником. Оправившись от первого испуга и оглядевшись, они невдалеке на скале заметили словно громадный ком грязной шерсти, местами свисавшей до самой земли, и стоявший на очень тонких ногах; глупая морда, торчавшая из этого кома, с вылупленными на людей глазами, была увенчана низкими рогами в форме опрокинутой лиры.

— Да это баран!—вскричал изумленный Жиль

— И здоровенный баран!— подтвердил его спутник —Надо признаться, здесь, как видно не очень заботятся стричь их...

Белокурый парень нагнулся, поднял булыжник нацелился им было на животное, но тотчас же раздумал, бросил камень и прямо побежал к барану, в испуге сделал громадный прыжок и скачками помчался к гребню горы.

Бежал он довольно медленно и двое людей бросились за ним. Теперь они не чувствовали ни жары, ни усталости. От нетерпения догнать его, у них словно выросли крылья. Ведь, этот, гарцевавший перед ними баран, по всей вероятности, вожак какого ни будь стада, оно не должно быть далеко может быть, там и пастух этого стада и, возможно, какой ни будь жалкий заброшенный человеческий поселок, крыша над головой, пресная вода, подобные им люди...

— Ну, живей! Теперь близко!.. —подбодряли они себя и друг друга.

В своем беспорядочной бегстве, бросаясь из стороны в сторону среди терновых кустов, глупое животное временами, казалось, выбивалось из силы вдруг с растопыренными, вниз повисшими ушами остановилось перед преследователями, с громким блеянием, словно приготовляясь вступить с ними в бой. Жиль с парнем принялись тогда хлопать в ладоши, чтобы прогнать его дальше. Минут через двадцать он добежали до границы пастбища, дальше шла уже голая каменистая вершина горы. Им оставалось лишь подняться на нее. И вдруг баран исчез, как сквозь земли провалился.

— Куда же он утек? — недоумевая блондин остановившись.

Долго искали они лазейки, куда могло скрыться животное и не могли найти. Перед ними высилась метров на двадцать сплошная сухая каменистая стена к счастью, с выбоинами и выступами. Кое как цепляясь за них, они начали карабкаться на стену и скоро добрались до входа в какую-то трещину в ней, которую снизу совершенно не заметили. Шириной эта расселина была только, чтобы пройти одному, а узкое дно её шло к верху, очевидно, к самой вершине горы. Жиль первый протиснулся в этот проход, где над его головой была видна лишь узенькая полоска неба. Он еле дышал от страха и надежды.

Быстро и решительно стал он подниматься по дну этого узкого колодца.

Выбравшись, наконец, из него на голую поверхность пика, словно кучами запыленных камней покрытую зарослями приземистых кустиков алоэ, он изо всех сил крикнул.

Мертвая тишина стояла кругом... Ему никто не ответил.

Скоро вылез и его товарищ. Жиль схватил его за руку.

Перед ними была грандиозная картина в разные стороны под их ногами разбегались волны пологих и низких холмов с округлыми зелеными вершинами. Среди них лишь два или три белели голыми известковыми осыпями. Кругом—ни души, ни признака какой ни будь культуры, ни намека на жилье человеческое. Лес, который они встретили на берегу извилистой и капризной линией, как море на дюны, тянулась вглубь материка, а дальше покрывал все видимое глазу пространство своей темной пеленой. Справа и слева от пика он спускался к океану, которой был в этой подветренной части земли гладок, как зеркало, без единой морщины на своей беспредельной поверхности. За лесами на горизонте можно было подозревать туже водную пустыню... Океан вероятно, заключал видимую землю в объятья...

Несомненно, они были на глухом, необитаемом, заброшенном. Бог весть в каком угольке земного шара, клочке земли среди пустынного моря...

В глазах белокурого человека изобразился ужас на лице появилось растерянное выражение. Он показал головой, вздохнул и грубо выругался.

— Значит и там море? — взглянув на Жидя и показав на терявшуюся вдали темную линию лесов со страхом спросил он его.

Но тот от душившего его волнения не былв состоянии выговорить ни слова.

— Значит, все к черту!— с отчаянием проговорил блондин и бессильно опустился на скалу, как подкошенный. Жиль молча сел рядом.

Мысли одна другой мрачнее вихрем проносились в их измученному мозгу. Они даже не могли оформить их, заговорить друг с другом, их одиноко охватило тяжелое чувство безнадежности, беспомощности. Ни возмущения забросившей сюда судьбой, ни охоты к дальнейшей самозащите у них не было и следа. Белокурый человек тяжело отер побледневшее лицо на грязный кулак. Жиль, беспомощно раскинув руки, прислонился к камню и полулежал разбитый и физически и нравственно. Бессмысленно глядел его спутник, как в сухой почве расползались, пятна падавшего с его лица грязного пота, сейчас же впитывавшегося землей между его больными израненными ногами.

Молчали долго, мучительно долго.

— Нам не мешало бы познакомиться, —наконец первым прервал молчание Жиль глухим и вялым тоном.

— Ну что ж? Познакомимся! — таким же тоном ответил блондин и помолчав прибавил: —На корабле я был плотником. Ремесло, как ремесло, ты сам понимаешь. Подыхать то, знаешь, все равно чем...

Поднявшись на ноги, и повернувшись спиной к Жилю, он начал бесцельно сбивать листья с куста алоэ.

— Зовут меня Луша... Луша Виктор, —сделал он ударение на последних слогах, словно думал этим придать особенное изящество своему имени.

— Моя фамилия —де Бурбарре, Жиль де Бурбарре — сказал молодой человек.

Парень поглядел на него через плечо:

— А, так вы дворянин? — сконфуженно пробормотал он.

II

День их первого пребывания на острове подходил к концу. Быстро, как всегда под экватором, надвигалась ночь. Жиль и Виктор окончили свой скудный ужин, как и утром, из нескольких моллюсков, вынутых из раковин,проглоченных сырымиислучайно попавшимися по дороге плодами, в питательных качествах которых и во внешней виде им некогда было разбираться. Зато здесь, у их ног было самое ценное, их первая находка на этом острове —небольшой ручеек пресной воды, что-то болтавший на своем непонятном языке и бежавший к морю в узком каменистом ложе среди лиан, в виде свода его покрывавших.

Каким желанным он показался им, целый день ничего не пившим, кроме либо слишком сладкого, либо острого сока попадавшихся на пути плодов! С каким чисто животным чувством наслаждения, с каким криком восторга они, ничком растянувшись на берегу его, прильнули к его кристально чистым, холодным струям и вдосталь напились его оживляющей влаги.

Утолив жажду и освежившись, они спустились с горы тем же путем, каким пришли, до самого берега. Теперь при приближении ночи, сам собою являлся вопрос, где ее провести.

Жиль предложил переночевать в ветвях какого ни будь дерева, но его товарищ с нескрываемой иронией отнесся к подобному плану.

—Почему же тогда не на голых камнях или не на волнах как-нибудь устроиться?.. Я лично ловкостью гориллы не обладаю, — заявил Виктор.