I

Сквозь тяжелую полудремоту Жилю послышался какой-то несвязный шум, он вздохнул, но открыл глаза лишь тогда, когда кто-то явственно потряс его за плечо.

Чей-то грубый голос понукал его:

— Проснись же! Ты, ведь, тут не у хорошенькой девчонки под боком!.. Ну!..

Какой-то здоровый белокурый, лет тридцати пяти, мужчина, наклонившись над Жилем тяжелой заскорузлой рукой теребил его за грудь. Жиль припомнил, что мельком видел его среди экипажа „Пьера Бюло“ и именно в те трагические минуты, от которых. теперь его отделяла какая-то темная пропасть.

— Где мы?—наконец, спросил он, приходя в себя.

— А черт его знает?!. На земле, как видишь!..

— Сколько же нас?—опять задал вопрос Жиль.

— Пока что, вы да я. Я тут после рассвета уж три четверти часа шатаюсь по берегу, как неприкаянная душа. Случайно вот и набрел на вас. Кричал, никто мне не ответил. Видно, ни души нет...

Жиль снова глубоко вздохнул. Его собеседник покачал головой: —В моей шлюпке нас было восьмеро, —продолжал он, —и вряд ли кто спасся, я так Думаю.

— Так же, значит, как и в моей,—задумчиво, силясь что-то припомнить, пробормотал Жиль.

— Мою вдребезги разбило. Плыл я изо всех сил, как от смерти. Без этого, —показал он надетый на него спасательный пояс, — ни за что, я так полагаю, не удалось бы мне выбраться в такую собачью погоду.

Плыву я — вдруг чувствую — под ногами камень. Это должно быть, вон там, около этого мыска, направо. Карабкался я в темноте, как мог. Волны валили с ног, прямо дыхнуть нельзя было. Еле живой от усталости добрался до какого-тотолстого корня под водой. А подняться не могу — ноги, как свинцом налиты. Кое как на песок выполз и тут же уснул.

Все это рассказывал он Жилю, уже лежа с ним рядом.

— Ну, а вы? —спросил он. —А вы как выбрались? Ведь, и ваш баркас всех людей потерял. Никого не видно и лодка тю-тю!..

—Должно быть... Я плыл... да плыл тоже долго... долго плыл, изо всех сил..., —несколько раз жалобно повторил Жиль, полубессознательно вглядываясь в густую листву дерева, под которым растянулся, по всей вероятности, с того момента, как, обессиленный, выбрался на берег.

Вдруг по всему его телу пробежала дрожь.

В его памяти с поразительной ясностью встала ужасная картина, пережитая ночью: перед ним, на фоне мрачного, как смоль, неба, профиль исполинской волны с клочьями шипящей пены на гребне, а он сам, рядом с каким-то человеком, с бешенством отчаяния уцепившимся за один и тот же обломок доски —внизу среди двух водяных холмов, ревущих и мрачных... При каждом усилии, при каждом препятствии человек бормочет какие-то проклятия, ругается неистово. Вдруг — отчаянный крик, какой-то водоворот—и человек мгновенно исчезает под водой. С новой Дрожью ужаса припоминается, как, в спешке, Жилю несколько раз пришлось толкнуть его скользкое тело ногами... Да, теперь он, в этом уверен, он несколько раз коснулся чего-тохолодного... Большой вал подхватил его и отбросил далеко от товарища по несчастью... За обломок он держался уже один...

— Это акула, —пояснил белокурый. —Они тут, как черви, кишмя кишат...

— Какой ужасный ураган! —с содроганием шепталЖиль. —Какой чудовищный ураган!.. И спаслись от него только мы двое?..

— И прибавьте: сами того не зная, как...

— Но отчего же, в конце концов, все это случилось?

Помнится, он крепко спал в каюте. От какого-тострашного крика и отчаянного звона колокола на палубе он вскочил на ноги. Чьи-то руки подхватили его и швырнули в прыгающий по волнам баркас.

— Будь оно проклято, это море! Собачье море! —ругался парень, грубо грозясь кулаком в пространство. —Должно быть, налетали на подводную скалу... Бывает это, что судно разваливается от одного толчка! Два дня свету Божьего не видно было; где мы плутали, никто путем, ведь, не знал да вряд ли и сам капитан знал, каким курсом шел.

Подумав немного, он хриплым, злым голосом досказал:

— Все эти господчики на один манер! Орать— это дело. А когда нужно на самом деле постоять за себя и людей и проявить морское чутье — хуже любого юнги!

— А где же корабль?

— Поминай, как звали! —бросил парень, показав рукой на бушевавшие еще под серым облачным небом необозримый океан.

— Случилось это, должно быть, тут, неподалеку, —пояснил он —и не особенно далеко притом. В такую отчаянную непогодь, в такой шторм нам с вами больше мили никак не проплыть бы. А что осталось от нашей посудины? Вы что ни будь видите?

— Ничего! Решительно никаких следов. Нигде Какой это ужас!..

Со страхом окинул он взглядом простор океана, от тут, в его волнах, и он боролся за свою жизнь до того момента, пока вал не выплюнул его, полуживого от усталости, страха и волнения, на берег и он впал в обморок.

— Не может этого быть, чтобы весь экипаж погиб! — наконец, вскричал он. — Ведь, на „Пьере Бюло“ нас было 21 человек!..

— Ну, недосчитываться то можно только 19-ти, —сквозь зубы мрачно бросил его собеседник. — Остальных поделили между собою акулы, а мы вот с вами одни и остались, если не ошибаюсь. Говорю же вам: три четверти часа, если не больше, орал я на берегу, пока не набрел на вас под этим деревом.

Жилю эти доводы показались слабыми:

— Ну, отчаиваться, пожалуй, еще рано —сказал он. —По-моему, некоторые могут еще спать на берегу, кое кого могло море выбросить далеко, а другие, быть может, пошли вглубь материка.

— Что-же? Я ничего не имею против. Я не упрям. Идем — посмотрим, —предложил белокурый.

Когда он не спеша поднялся и оглядывал поверхность моря, Жиль, пошевелившись, сильно вскрикнул от резкой боли. Все тело его сильно ныло, в тысяче местах оно было словно разбито и когда он попробовал подняться, боль эта сказалась с особенной силой.

— Э, пустяки! —заметил его собеседник. —Болит, говоришь?.. Ляг и вытянись, —повелительным тонок приказал он. —Я знаю, что тут делать, чем горю помочь. Сейчас увидишь!

Его мозолистыегрубыеруки стали проворно разминать тело Жиля, вытягивать его конечности, ловко пощипывать, до боли, мускулы и растягивать сухожилия. Так как верхняя одежда Жиля скоро стала ему мешать, в одну минуту он до нага раздал его.

Слегка взволнованный и сконфуженный своей наготой перед этим чужим человеком, молодой человек инстинктивно закрыл руками лицо.

— Иногда мне приходилось участвовать в велосипедных гонках. Там я этим штукам и научился, —болтал тем временем белокурый, поясняя свои знания массажа.

— Ну, теперь можешь встать и идти?

— Кажется, да.

После операции Жилю, действительно стало лучше.

— А куда мы пойдем? Начнем, я думаю с берега? Сейчас там видно будет...

Разумеется, разойтись в разные стороны они и не подумали.

Белокурый человек пошел уверенно вперед, Жиль—за ним.

Берег, на который судьба забросила этих двух, потерпевших кораблекрушение людей, был в этом месте очень обрывистым и скалистым и представлял из себя чудовищное нагромождение словно спаянных между собою каменистых глыб, позволявших, однако, благодаря своим сравнительно пологим склонам, в некоторых местах подойти к самой воде. Между скалами, внизу, кое где расстилалисьпесчаные отмели. Направо и налево, сколько хватал глаз, тянулись обрывы и узкие косы земли, вдававшиеся в море. Между отдельными скалами и осыпями были узкие, наполненные водою, проходы, образуя то закрытые, окружённые мрачными гранитными стенами бухточки, то какие-то дамбы, из отшлифованных прибоем валунов, напоминавшиегрубыемостовые и подходившие к береговым утесам, окаймляя собой лагуны с глинистыми, поросшими буйной растительностью, берегами.

Жиль со спутником тщательно осмотрели все ближайшие бухты, полные белоснежной морской пены и, несмотря на усталость минувшей страшной ночи, не оставили без осмотра ни одного утеса, ни одной расселины в скалах, куда только они могли заглянуть. Нигде — никого! Крикам их вторило лишь эхо и стаи, вспугнутых их шагами морских птиц, видимо, обессиленных ураганом и, при приближении людей, неохотно поднимающихся в воздух.

Целый час бродили они по этим негостеприимным скалам, пока, наконец, сильный голод не дал себя чувствовать.

На отмелях они нашли нисколько десятков съедобныхмоллюсков, а на высоком берегу, куда они вернулись, им попались деревья с какими-то зрелыми уже плодами. С жадностью страшно голодных людей они набросились на них, совершенно не думая о риске отравиться ими.

—Вот счастье!..—бормотал белокурый, прожевывая сочный плод с таким наслаждением, словно каждый кусок, им проглоченный, вселял в него уверенность, что им он спасает себе жизнь и избавлял его от страха умереть с голоду.

Жиль все еще не мог отделаться от угнетавшей его мысли о погибших. Он думал о судьбе их с ужасом. Повода сочувствовать кому-либо одному в особенности он не имел: он их мало знал в отдельности, но сердце его болезненно сжималось от глубокого сострадания, щемящего сожаления к ним всем.

Вспоминая гибель того, который боролся с волнами рядом с ним, он, по ассоциации, невольно переживал и общую картину их гибели: в ста саженях от этих скал, здесь вот, в пучине чёрного, как чернила, моря десятки чудовищных пастей, усаженных острыми как бритва, зубами, разрывали их трепещущие конвульсивно корчащиеся тела, перекусывали как былинку, руки, впивались в живое человеческое мясо… В ушах Жиля еще стоял невыразимо отчаянный вопль человека, погибшего рядом с ним, разорванногокровожадным животным — людоедом-акулой, и его взор не мог оторваться от того места чудовищной водной арены, где недавно, под покровом глухой ночи и свирепой бури, среди барахтающихся в волнах людей и разбитых шлюпок, виднелись мощные плавники этих чудовищ и вода, казалось, до сих пор была украшена в кровавый цвет после этого страшного пиршества.

Это было слишком жуткой драмой, слишком жестокой действительностью для Жиля. От ужаса подобного лишь представления о ней у него шевелились волосы на голове и что-тосдавливало ему горло. Но голод, повелительно требовавший пищи заставил его, глядя на усиленно жевавшего товарища, наконец, оторваться от моря и вновь приняться за прерванную еду.

— Все, ато ладно, все это прекрасно, — проглотив последний кусок и немного насытившись, заявил белокурый. — Пейзаж восхитительный, подзакусили мы немного и все такое прочее, но у меня, знаешь, характер общественный и общительный и одиночества, хотя бы вдвоем, я не выношу. Не запаковать ли нам с тобою наши чемоданы и не отправиться ли поискать где ни будь укрыться на ночь. Здесь я что-топобаиваюсь ночного нападения...

Жиль не мог сдержать недоверчивой усмешки:

— Но, ведь, здесь абсолютно не видно, ни признака человека, ни его жилья!

— А мы пойдем, поищем! Где ни будь да должны быть. Найдем, авось, хоть не целую виллу с верандой, так хоть, по крайности, негритянскую деревню, где ни будь по близости от реки... Я, понимаешь ли, в этих вещах собаку съел. Недаром пятнадцать лет по белу-свету таскаюсь, — вздохнул он с сожалением.

Помолчав немного и оглядевшись: — Пойдем вон на тот мысок, — прибавил он, указав правой рукой на лежавший к северу от них небольшой холм на оконечности скалистой косы.

Отсюда до него расстилалась равнина, лишь кое-где усеянная большими глыбами камней, не представлявших большой помехи. Через двадцать минут хорошей ходьбы по короткой, мягкой мураве можно было свободно дойти до холма. Справа оберег бились еще неуспокоившиеся валы океана и, взойдя на узкий мыс, впереди себя они увидели тот же низкий берег, тянувшийся дальше и образовавший полукруглый залив. Места эти не отличались ни особенной красотой, обычно почему-то приписываемой тропическим ландшафтам, ни были особенно мрачными или отталкивающими. По всей открывшейся перед ним картине были кое где разбросаны ярко зелёные пятна зарослей, жёлтые осы* пи глины, а довольно далеко на горизонте чернел лес. Нигде, сколько хватал глаз, не было видно и следа человеческого жилья.

— Однако, это печально! — невольно вырвалось у Жиля, внезапно охваченного чувством глубокой тоски.

Его спутник, внимательно присмотревшись к морю, с каким-то особо внушительным жестом поднял руку и, вместо ответа, молча ткнул в ту часть моря перед ними, где оно имело чуть уловимый желтоватый оттенок.

— Видишь, вон там пресная вода! А, значит, и люди! — убежденно пояснил он.

Его твердая уверенность немедленно передалась и Жилю. Не больше полу-лье отделяло их от лесистого склона, перед которым расстилалось грязное болото, и около которого вода в океане была, действительно, немного желта.

Сломав каждый себе в ближайшем кустарнике по палке и вооружившись ими, они пустились в путь и через полчаса добежали до первых зарослей. Стремление найти какое ни будь жилье —дикарей или негров все равно, — так сильно захватило их, что усталость минувшей ночи, после испытания, от которого они оба спаслись чудом, как не бывало. Больше всего страдали они теперь от жажды, вызванной жарой. На Жиле осталась лишь легкая серая пижама, а на его спутнике — брюки, подпоясанные ремнем, а жгучее тропическое солнце даже сквозь густые облака начинало! сильно жечь их кожу.

Свежая тень зарослей, бывшая теперь от них не больше как в ста метрах была в данную минуту для них вожделенной целью, словно каким-то озером свежей воды и это было единственным, что поддерживало надорванные силы, манило и заставляло прибавлять невольно замедлявшийся шаг.

У самых зарослей их ждало восхитительное зрелище и в то же время глубокое разочарованиегромадные, в четыре, а иные—в десять обхватов исполины — деревья, под толстыми корнями которых, подмытыми океаном, можно было свободно пройти, не сгибаясь; тысячи птиц с самым разнообразным оперением и... повсюду лианы...

Лианы скрещивались, перепутывались, длинными жгутами падали с верхних сучьев гигантских деревьев, или целыми узловатыми стволами, отягощенными гроздьями невиданных цветов, обвивали деревья. Иные ползли по земле, как исполнился змеи, в свою очередьобвитые нужными и грациозными, но цепкими, и крепкими, как веревки, нитями других, более скромных по длине зоофитами. Их можно было различить даже на двадцати метрах над землей, тонким, изящным кружевом заплетающими древесную листву. Полумрак и сырая прохлада стояли в лесу.