Когда вспышка животной страсти погасала и физиологическое влечение находило исход, Виктор успокаивался и на сцену в сознании его являлось отвращение от объекта своей страсти и от самого себя, выражаясь в сквернейшем состоянии духа. Понурив голову, он убегал, как пристыженное животное. Такое злое настроение было у него и тогда, когда он так дерзко ударил Жиля по щеке.

Взрывы страсти стали, однако, наступать все реже, и он начал думать, что все это лишь следствиепозорного навыка юности; при их появлении он не чувствовал прежнеговсепожирающего огня. Настало, наконец, время, когда от одного вида Жиля, по-прежнему в цветочной уборе, в свой оригинальной юбке-переднике и с венком на голове,—он внутренне помирал со смеху. С презрением глядя, как тот двигался перед ним в развалку, по-бабьи покачивая бёдрами или лениво валялся на постели, принимая сладострастные позы, моряк испытывал то же чувство, что вспыхивает в мужчине при виде с смешной вызывающей претензией одетой старой девы или пожилой женщины старающейся кокетничать и возбуждать его чувственность.

Но особенное отвращение в Викторе возбуждал сооруженный Жилем из тростника передник который тот убирал каждый день новыми цветами. Этот веточный убор вызывал в нем тайный смех и, наконец опротивел ему. Моряк теперь часто размышлял о данных, характеризующих настоящего мужчину и удивлялся, как мог Жиль так глубоко и низко пасть. Так как ложь вовсе не была свойственна Виктору и молча скрывать свои чувства совсем не было в его характере, это очень скоро отразилось в его брезгливых гримасах, в пренебрежительных взглядах и в весьма недвусмысленных шуточках.

Тогда он пустил в ход все свое очарование, всевозможные уловки, чтобы возбудить былую страсть Виктора. Но, когда молодой человек стал особенно приставать к нему со своими нежностями, морям однажды, чтобы покончить с этими недоразумениями, напрямик отрезал:

— Оставь ты меня, пожалуйста, в покое! Довольно с меня этого! У меня и без того голова кругом идет! Если ты не здоров, либо свинства опять захотелось, можешь наружу выйти, облегчиться!.. А вертишься ты тут совсем даром... Да! совершенно зря!—немного помолчав, прибавил он грубым тоном.

—А ты в этом уверен?—шутливо, но с дрожью в голосе спросил Жиль.

— Лопни мои глаза, если не так! Ты, ведь знаешь, когда я что говорю, я попусту болтать не люблю. Лучше уйди!.. По крайности, в накладе не останешься!

— Но что я тебе сделал?—с изумлением бормотал Жиль, подходя к товарищу.

— Ничего, если тебе угодно! Вот что! Ты просто мне опротивел! Хватит с меня, говорю. Понял?

Эти, грубым тоном брошенные слова, прикололи Жиля к месту. А Виктор свирепо тряхнув головой еще раз добавил:

— Слишком уж!..

Понурив голову и запустив пятерню в свою косматую бороду, он продолжал:

— Такому человеку как я, избави Бог, опротиветь! А вот девки этого не понимали и обижались. Тем хуже было для них. Сунешь на чай консьерже и до свиданья!... А девчонки попадались —одна малина, могу чем хочешь поклясться. Я, ведь, как петух среди кур...

— Ну, а как же мы то, все-таки с тобой? — волнуясь перебил его Жиль.

— Мы?—глубоко вздохнул Виктор,—Ну, наша песенка, кажется, спета!..

Жиль молча, тупо и растерянно глянул в глаза своего товарища.

Виктор выдержал этот взгляд и заговорил уже немного мягче:

— Я и хотел бы, да не могу. Не моя вина тут. В таких делах насильно мил не будешь... И хоть ты тысячи резонов представляй, раз это твоим мыслям не соответствует,—ничего тут не поделаешь! Все равно как в нашем плотничьем деле. А вот, скажем, мы вместе с товарищем лес работаем. Мне нравится в щепу да стружки зарываться, не велика, конечно, тут заслуга, но только я своей работой могу гордиться— исполняю ее, как следует. А вдруг потянуло бы меня, ну хоть к кузнечному делу, что ли. Ведь, товарища это, поди, не устраивало бы, ему не понравилось, а? Порассуди сам!..

Говорил он на эту тему так же темно и запутанно много и долго. Говорил о своем ремесле, о климатах, о кораблях и обычаях моряков, перескакивая с предмета на предмет, стараясь привести самого Жиля к сознанию неизбежности разрыва. Простой человек всегда чувствует потребность к щекотливым темам подходить очень издалека и проливать на рану обеззараживающее средство в десять раз больше чем нужно для её полной дезинфекции.

Жиль, растянувшись на склоне холма, глядел перед собою, ничего не видя. Болтовня товарища отдавалась в его ушах, как отдаленное жужжанье.

— что же теперьсомной будет? — наконец, не выдержал он.

— То же, что и со мной! Ничего не остаётся, как покончить с этим свинством, взнуздать себя, как следует…

И немедленно жеза этой, похожей на косвенную просьбу, фразой, им выроненной, он впал в прежний грубый тон. Видимая бесплодность его усилий и предостережений выводила его из себя и глубоко возмущала. Склонность Жиля впадать от подобного совета в отчаянье он относил к его черной неблагодарности.

Впрочем, кто знает, был ли искренен Жиль в своем горе. Ведь, и от простой досады люди приходят в отчаяние.

Виктор посидел с ним еще немного, вздохнул и побрел куда глаза глядят шататься по острову.

Возвратись через несколько часов в пещеру, он заметил в углу Жиля. Закрыв лицо руками, он сидел, низко склонив голову и, казалось, плакал.

— Это еще что за новости?—заворчал Виктор,— Чего это шлюзы то открыл?

Жиль неответил и это задело моряка.

Обед ждал его на угольях очага. На столе валялсяпальмовый лист служивший Жилю веером.

Виктор скосил глаза на миску с супомпотомпоглядел на согнутый стебель желтевшего листа, напомнивший ему почему-то согнутую позу Жиля в углу.Кончиком этого перистоголиста он слегка коснулсяголого затылка своего друга и пощекотал его.Жиль вздрогнул, но головы не поднял.Заглушенные сдерживаемые всхлипыванияперешли в явственное рыдание.

— Да чего ты это нюнить вздумал? —повторил Виктор, стараясь грубоватым тоном скрыть свое волнение.

— Оставь же, оставь меня! — в истерическом отчаянии крикнул молодой человек.

Матрос встал, подошел и тронул его за плечо. Жиль попытался сбросить его руку, отмахивался от него и наконец, перестал рыдать. Минуту спустя не было на свете ни одного мужского человеческого существа, больше похожего на женщину, чем Жиль де Бурбарре и ни одного более горячего любовника, чем корабельный плотник Виктор Луша.

Перепутались их волосы от тесных объятий. Как более женственная сторона, Жиль все еще плакал, его любовник, как более сильный, осушал его слезы своей бородой, а иногда поцелуями... Оба, под властью томительно-сладкого предвкушения чувственного экстаза, охваченные одною и тою же жгучей похотью, и страстными образами, дрожали от нетерпения, сгорали от неудовлетворенных желаний, возможно дольше стараясь продлить трепет ожидания... Сплетенные члены их страстно прижимались друг к другу, руки ласкали тело, обнимали, боролись... В полной тьме мрачной пещеры они собирались повторитьотвратительные сцены своего медового месяца...

— Как ты меня мучал! —шептал Жиль. —Представь себе, ведь, я думал, ты это серьезно... А я! тебя так люблю!..— вздохнул он меж двумя горячими поцелуями. И он был искренен в ту минуту, он, действительно, глубоко страдал.

Виктор терял голову... Животная чувственность требовала исхода...

— Я люблю, люблю тебя безумно!.. —повторял Жиль, замирая от жгучего наслаждения...

Если бы этот несчастный человек мог в ту минуту представить себе хоть отдаленно весь ужас и отвращение, которые от этой безумной ночи овладеют его любовником завтра!

Моряк, действительно, исчез неслышно пещеры еще перед утренней зарей.

В обычный час Жиль пошел к нему на поляну, но там никого не было. Подождав немного, и вернувшись в пещеру, молодой человек еще раз, уже около полудня, вернулся к постройке: никого! Он кричал и звал Виктора, но ему отвечало лишь эхо. Виктор вернулся довольно поздно, съел целую половину громадной жареной птицы и растянулся на шкурах не удостоив Жиля ни одним взглядом, не подняв даже на него глаз, горевших каким-то мрачнымжестким огнем.

Жиль снова почувствовал себя уязвленным, и недавняя тревога зашевелилась в нем с прежней силой. Целый этот день он не мог найти себе места от неё, а ночью фантазия его разыгралась невероятно. Сон под утро на время успокоил его, но, разумеется не мог прогнать его страха.

Рано утром Виктора опять уже не было в пещере. Тревога росла. Но, странное дело, слез на этот раз у Жиля не было. В сердце упорно теплилась какая-то искорка надежды. Даже в моменты самогоострогобеспокойства он в глубине души был уверен, что и на этот раз все кончится благополучно. Воспоминания об одержанной над Виктором победе как бы затмевали собою болезненное впечатление от резких и грубых слов, что он от него слышал. Сознание своего превосходства над товарищем и своей неотразимости было столь сильно, что заслоняло от него их настоящий смысл. Как всякая горячо любимая женщина, даже оскорбленная действием со стороны своего пылкого любовника, зная его любовь и характер, не считается с самыми резкими вспышками его гнева, так и Жиль уверял себя, что вернет к себе прежние отношения своего друга, стоит лишь выдумать какой-нибудь удачный и ловкий маневр. И непокорный опять будет у его ног. Ведь, вспыхнет же опять его чувственность, а мучительная невозможность удовлетворить ее рано или поздно заставит Виктора к нему вернуться и добиваться прежних отношений. Как можно было допустить хоть малейшее предположение чтобы столь порабощенный страстью человек мог пренебречь его близостью и доступностью.

„Подождем — увидим!.. Придется потерпеть! Ведь он мужчина!“ — в нервном возбуждении повторял Жиль и вдруг возмутился: „Мужчина! У него свои прихоти, почему же и мне не иметь своих!.. Если он воображает, что при первом намеке на раскаяние я открою ему объятья и с готовностью пойду ему навстречу, он глубоко ошибается!“ Какое неотделимое кокетство пустит он в ход, каких выразительных доказательств искреннего раскаяния потребует от него прежде, чем простить его!..

Как был бы он изумлен и до глубины души задет, если бы мог узнать, что происходит в душе его друга! Угрызения совести у того на этот раз были до такой степени болезненно-остры, что он с наслаждением подверг бы себя самым мучительным истязаниям; возврат к прежнему, его последнее падение приводило его в большее бешенство и глубже оскорбляли его сознание, чем все предыдущие случаи его чувствительной слабости.

Последний грех его ясно доказал ему, как призрачно слаба была его воля, как его собственная личность, которую он привык уважать, в руках позорной страсти становилась смешной марионеткой. Его ярость по силе можно было, пожалуй, сравнить с самобичеванием монаха, не смотря на самое твердое намерение воздерживаться от греховной привычки молодости, не удержавшегося и преступившего свой зарок. И как такой оступившийся монах, он чувствовал отвращение от своей слабости, так же сурово распиная себя, так же жаждал продолжительного и строгогонаказания. И хуже-всего было то, что он не был уверен в полной искренности своего раскаяния в душе трусил перед будущим искушением.

Единственно надежным средством избежать соблазна, он считалтеперь вовсе не разговаривать Жилем и возможно больше от него отдаляться. Хотячувственность его как будто и успокоилась, нокто может поручиться за дальнейшее? Те последние наслаждения, которые суровая судьба дала ему возможность вкусить в этом полном одиночестве после несколько месяцев чувствительного безумия достаточно, казалось ему, опротивели, чтобы опять их желать, но кто знает?

Глядя, как он бесцельно слонялся теперь по морскому берегу, то блуждая по лабиринту сухих оврагов, где была хоть какая-нибудь тень, бродил лесам и кустарникам, то присаживаясь и засыпая на голой земле, то целые часы проводя за каким-нибудь пустяковым занятием, всякий посторонний человек непременносчел бы его за полоумного бездомного бродягу, гонимого с места на место невероятной скукой.

Иногда, раздраженный отсутствием осмысленногопривычного труда он, словно ужаленный, на рассвете выбегал из пещеры и с радостью спешил на постройку, но охота скорее окончить ее проходила боязнь встречи с Жилем гнала его из долины, и он бежал куда глаза глядят подальше от кошмара, душившего его в пещере.

Такое одичалое состояние в таком экспансивном человеке, как он, не могло долго продолжаться, должна была наступить реакция и она выразилась в том-что во всех его поступках появилась какая-то вялость и нерешительность, через некоторое время, он начал как будто успокаиваться и перестал, как ошалелый, носиться по острову. В его отношениях к Жилю появилась прежняя непринужденность. По крайней мере, он перестал есть один и спать в такой неприступно оборонительной позе, словно ежеминутно ожидая чьего-либо нападения.

Не ожидая момента, когда моряку придет охота сделать первый шаг к сближению и так как он не подавал на это ни малейшей надежды, Жиль начал делать циничные авансы, как страшная женщина, воображающая, что, предлагая больше, она будет иметь больший успех. Но это опять возмутило Виктора, укоторого враждебное чувство к Жилю замерло лишь временно, а теперь снова проснулось с прежнею силой.

С неделю как между ними воцарился относительный мир, шла эта глухая борьба. Изнемогая под гнетом чувственности, Жиль не. упускал ни одного случая дать понять своему другу о своих желаниях, а моряк, не обращая ни малейшего внимания на эти авансы, по крайней мере, не отвечая на них в желаемом для того смысле, чувствовал, как с каждым днем в нем растет волна отвращения к объекту своей былой страсти. То был в полном смысле непрерывный и непроизводительный поединок между этими двумя людьми. Один жил в мире безумных и гнусных мечтаний, другой — без отвращения не мог взглянуть на похотливые черты и развратные ужимки своего товарища.

Не трудно представить себе ужас всей их ежедневной жизни бок о бок, мрачные часы, которые им приходилось проводить вместе, глухой разлад в их чувствах. „Моя любовь!“ — неотступно думал Жиль. „Паскуда!“ — мысленно возмущался Виктор, отворачиваясь от его сладострастной позы.