0н метался по пещере, как взбешенный бык, словно бесноватый, колотил громадными кулачищами на длинных руках по её шероховатым каменным сенам пока об острые выступы не поранил себе правой руки.

При виде крови он совсем обезумел. Чтобы заставить ее брызнуть сильнее, он со злостью вцепился зубами в пораненное место, стал рвать мясо, лизать и глотать кровь и это окончательно лишило его рассудка. Вся обида жизни, вся её ложь и обман теперь, казалось, вспомнились ему и вдруг:

— И все ты виноват, дурья башка! — обрушился он на Жиля. — Ванечка-белоручка! — с перекошенным от злости лицом орал он.— Да, виноват, кругом виноват, несомненно и вполне виноват! Хоть бы ты провалился куда, идиот этакий. Теперь дела не поправишь! Как бы я опытен ни был, а одному сделать то, что и двоим не под силу, да чтобы как следует было все, разве это возможно?.. А? Что-ж ты губы надул? Отвечай!..

—Вспомни, Виктор, — робко заикнулся Жиль —Ведь, ты сам не хотел...

— Что? Сам не хотел?.. Эго я-то не хотел? —повторял он с упреком, как будто дерзость подобного возражения привела его в замешательство и изумила его. Он передохнул, но через мгновение вспыхнул опять:—А что же ты, аристократик, ручки за спину заложивши, да морду свою паршивую вытянув, только прогуливаться думал, а все дело, мол, мужик сделает?.. Так, что ли? Должно быть, кроме шуток, так думал! На что же ты рассчитывал? Что? Краснеть бы тебе за свою никчемность! Ну, уж и тип!.. Полудохлый спасается от гибели в море, карабкается на этот дьявольский остров и весь труд, изволите ли видеть, на плечи своего товарища сваливает!.. Разве ты человек? Где твоя порядочность? Говори же! — наступал на Жиля моряк и, наконец, с налившимися глазами, свирепо потряс его за плечи.— Чего ты молчишь, как каменный? Ну, говори!.. Покажи свое мужество! Подыми юбку то, может, оно у тебя под ней? —с гадкой усмешкой бросил он.

Эта свирепая гневная вспышка не была, однако для него такой мучительной и отталкивающей, как можно было думать, если бы на месте Жиля был другой человек. Если иногда грубые окрики Виктора и заставляли его дрожать от страха перед насилием с его стороны, зато его дикие попреки не только малозадавали его самолюбие, но рождали во всей его существекакое-то странное сладостное томление, а порою захватывали дух от какого-тостранного головокружения при мысли, что его распекают... как настоящую женщину! Для Жиля это было наслаждением!.. И чтобы еще больше подчеркнуть так восхищавшую его аналогию, он все время тщательно следил за своими позами, больше всего опасаясь, чтобы Виктор не заметил в них что-нибудь сильного, вызывающего, мужественного, а, наоборот, видел бы перед собою лишь женственно-слабое, убитое горем создание...

Когда Виктор немного успокоился, он рискнул даже слегка улыбнуться. Как после страшного урагана, весь остров, залитый ярким солнечным светом, теперь казался таким мирным и приветливым, так и на душе Виктора улеглась уже гневная буря, стали разглаживатьсясуровые складки сердитого лица.

В следующее за этим дни плотник опять горячо принялся за работу, но перед полуразрушенной хижиной, в узкой долине, где она стояла, Жиля ожидал неожиданный сюрприз. Когда он, шутя и озорничая, с комическими ужимками поплевывая на руки начал похаживать около хижины, словом на самом деле собираясь приняться за работу, а в сущности, чтобы только насмешить товарища, Виктор подошел к нему, насупившись дернул его за плечо и, не давая ему убежать внушительно и твердо заявил ему:

— Ну, шутки в сторону! Довольно! Слушай и смотри! Один я тут маяться, как рабочая скотина, не намерен. Ты тоже должен крыть крышу!

— Ты это серьезно?—изумился Жиль.

— Совершенно серьезно! — подтвердил Виктор. Светившиеся в его маленьких глазках упорство и решимость ни малейшего сомнения в его твердом намерении не оставляли.

— Говорю тебе самым серьезным образом! Уж ты мне поверь!

Жиль молча поник головой. Затем, по довольно нелюбезному знаку товарища, он послушно снял и положил на траву свое цветочное убранство.

Ивсё-таки от самой тяжелой работы Виктор его избавил. Вытаскивать из планок гвозди и собирать их было делом вовсе не таким трудным и не особенно утомительным. Зато работать он должен был с раннего утра до позднего вечера, за исключением двух, трех самых жарких часов дня, и очень страдал от невыносимой жары. Вернувшись вечером в пещеру, он, еле держась на ногах от усталости, был в отвратительно злом настроении. Самая горькая обида,—если только Виктор вообще еще чем-нибудь мог его обидеть, не задела бы его так глубоко, как этот дикийкаприз товарища. Жиль приготовлял ужин, ел без всякого аппетита, затем, не говоря с Виктором ни слова, растягивался на своих шкурах и, закрыв глаза, притворялся нездоровым, хотя никакой боли нигде не чувствовал.

Так пришлось ему работать целых три дня и все это время он упрямо дулся на Виктора.

На четвертый тот, пожав плечами и с видом глубокого пренебрежения, наконец, не вытерпел:

— Нет! Ты положительно никуда не годишьсявидно, от такого буржуя никакого толку не добьёшься. Своим горбом тебе черствой корки хлеба не заработать! Посмотришь на твою работу — кровь стынет!Одевай-ка свой веночек да цветочки и убирайся от сюда! Вот что!

„Он уступил, а я свое взял!..Всё-таки, мой вер. а он в полном поражении!“ — ликовал Жиль с оттенком гордости, словно одержал невесть какую победу. „На его грубость и насилие, я отвечу хитростью, посмотрим, чья возьмет!..“ — думал опустившийся человек.

И опять с этого момента он стал прежним Милым и наглым негодяем Жилем. В окружающих зарослях было изобилие цветущих лиан. Он бросился туда и быстро сплел несколько гирлянд, венок на голову и с восторгом надел все это на себя, как полинезийская островитянка, собирающаяся очаровать своего властелина.

Он почти не мылся эти три дня. Когда он почувствовал на своем нагом теле нежное прикосновение цветочных лепестков, он замедлилшаги, направлявшие уже его к ближайшему ручью:его, охватило страстное желание испытать сейчас же чувственное наслаждение от объятий Виктора, которых он был лишен уже неделю.

В тени деревьев, по зарослям, он опять пробрался на поляну.

Виктор заметил его, но отвернулся.

— Оставь меня в покое, слышишь! —видимо, сразу выйдя из терпенья, крикнул он. Убивайся со своим паясничеством куда-нибудь подальше! фигляришка!..

Когда такой приступ гнева находил на него от просьб и попыток приласкаться он свирепел ещё больше. Жиль знал это по горькому опыту и не решился настаивать.

Отбежав довольно далеко, он принялся сосать спелый фрукт, попавшийся ему на дереве. Он был уверен, что гневВиктора скоро пройдет сам собою, дурное расположение духа испарится и позднее, ночью он сам будет искать его ласки, от которой сейчас так грубо отвернулся.

Но наступил полдень, день уже склонялся к вечеру, а Виктор и не думал нарушать свое мрачное молчание. Взгляд его был сух и сосредоточенно-суров. Ласковая, тихая ночь тоже не смягчила его настроения. Он не вздыхал, как обычно, в минуты волнения, не сердился. Он о чем-то серьезно думал. Когда молодой человек увидел его с поникшей головой, погруженный в думу на пороге их темной пещеры, его охватило беспокойство, в душу закралось зловещее предчувствие. Что могло значить это упорное нежелание говорить с ним, эти мрачные складки на его лбу?..

Не выдержав, Жиль попытался сделать первый заговорил с Виктором. Но тот грубо осадил его. Эта неудача и испугала, и раздражила Жиля. Многих терпеливых и тонко задуманных уловок стоилоему вызвать на лице того двух мысленноснисходительную улыбку, но большего он так и не добился.

Настроение моряка окончательно испортилось.На утро, когда он собрался на работу, он снова былв самом скверном состоянии духа. В следующие дни оностало чрезвычайно неровным, и он то замыкался на весь день в угрюмом молчании, то без умолку болтал с особенно блестевшими глазами, в голосе слышалась прежняя страстная дрожь, во взглядах мелькали искры нежности. Сначала Жиля задевала за живое и беспокоила эта причудливая смена настроений, потом он к ней привык и перестал обращать на нее внимание. Для него это было непонятно, а, между тем, это мы видим во всякой любовной связи, когда с любви слетают цветы, линяют её яркие краски, и она начинает остывать. И если на его месте женщина стала бы тосковать и плакать, он настолько был, всё-таки опытен в мужской страсти к лицу своего же пола, что мог довольно хладнокровно, хотя к не без некоторой внутренней боли, относиться к подобным шероховатостям характера своего любовника. Ведь и в любви к женщинам он часто тоже был неровен, непостоянен и переживал смену самых неожиданных настроений.

Но одно больше всего и серьезнее тревожило и пугало Жиля каждый раз и даже не столько пугало, сколько огорчало. Виктор, даже в минуты интимной близости перестал быть с ним по-прежнему нежным и не обращался уже с ним, как с женщиной. Этим он портил Жилю большую часть чувственного наслаждения, это не только искажало его сокровенную мечту, но и уничтожало те хрупкие иллюзии, что связаны были у него с мягким женским окончанием его имени.

Моряк перестал звать его Жилльеттой, а ему казалось, что мужское имя его грубо диссонирует с установившимися любовными отношениями между ними, их оскорбляет и расхолаживает. Без всякого, впрочем, желания его обидеть, Виктор обращался с ним теперь без всяких деликатности и нежничанья.

— Умоляю тебя, зови же меня по-прежнему Жилльеттой — шептал он нежно моряку.

— Хорошо!—ворчал тот. — Ну, Жилльетта!..

— А теперь: дорогая моя любовница!.. — подсказывал Жиль.

— Дорогая любовница! — послушно повторял парень.

Жиль млел от восторга при этой выклянченной ласки, но через несколько минут его друг опять переходил на Жиля и, если тот останавливал его:

— Ах черт меня совсем возьми!—смущался он. — А ведь и верно! Позабыл! Честное слово позабыл! Ну не дуйся! Голова у меня как решето. Трудно упомнить всякие фигли мигли.

На самом же деле подсознательное предчувствие не обманывало Жиля в душе его товарища-любовника шла ежедневная постоянная, упорная и суровая борьба, с каждым днем становившаяся всё ожесточеннее и определено отражавшаяся на отношениях к своей „дорогой любовнице“.

Чувственное безумие, некогда его охватившее, толкнуло его в объятия Жиля и привело его к этой противоестественной грязной связи. Тогда он в этом нуждался и миловидное существо с изящными членами и гладкими чертами лица возбуждало в нем восхищение будило в нем животное чувство. Да и его лукавый товарищ, быстро и в совершенстве усвоивший все женские повадки и манеры, скоро увлек его приемами чувственной испорченности и извращённого вкуса. Потом эта бурная страсть в нем несколько улеглась и начал вступать в свои права рассудок. Временами у него наступала реакция, но во время той сцены, когда побитый им Жиль плакал у него на груди и ему же пришлось утешать его, его властно захватило бурное желание обладать таким изящным и женственно-искушающим телом. В конце концов, после немногих часовбезотчётного наслаждения им, всё-таки, неминуемо должно было наступать пресыщение. Виктор сознавал его еще смутно и явно его не высказывал. Но уже в совете Жилю сделать себе юбку сказывался первый признак этого тайного пресыщения и бессознательное стремление чем-нибудь подогреть свой остывающий чувственный пыл.

А теперь, когда в сердце его, рядом с шевельнувшимся и начавшим победоносно поглощать чувственность стыдом, стало просыпаться и отвращение от самого себя, нравственная пытка начала становиться невыносимой для этой бесхитростнойпрямолинейной натуры. Хотя, по многим соображениям, ни один рассудительный человек не решился бы бросить в него камнем осуждения, сам Виктор, как человек простой и ограниченный, был, разумеется, далек от подобных психических тонкостей. Его просто осуждала совесть кроме того, он был напичкан всякого рода предубеждениями и предрассудками. В их числе было, конечно, и инстинктивная слепая ненависть и омерзение к человеческим порокамизвращенной чувственности и то, что он как раз в этом и согрешил, делало его глубоко несчастным. В сущности, это было даже не столько самоосуждением, сколько простой реакцией. И было бы тщетно взывать к его благоразумию, чтобы ослабить её интенсивность. То, что наука считает известной аномалией, простой народ клеймит возмутительной нечистоплотностью и оплакивает, как великий грех.

На задворках своего родного города и во врем совместного купанья, и Виктор в молодости имел такие связи с мальчишками, о которых шла молва, что они продаются развратникам, или идут на это по собственной охоте. Какими только унизительными кличками их ни награждали за это!.. Их товарищи отворачивались от них или на панелях открыто кричали или вслед: „педе!“ И теперь это грязное слово отчётливо звучало в ушах бедного моряка. „И я таков же!“ — с горечью думалось ему. Вернется он на родину с таким же, как и эти несчастные, позорным клеймом на лбу, с этим позорным словом! И вдруг дети узнают об этом! Эта перспектива его особенно угнетала... Как к их матери в минуты подобного отчаяния и таких угнетавших мыслей, так и к ним он чувствовал такую безграничную любовь, что не редко самыепустяковые мелочи в его воспоминаниях вызывали приступы слез... А воспоминания, как назойливые мухи своими цепкими лапками, безустанно шевелились в мозгу и добирались до глубины сердца. И насколько детские образы были чисты и кристально прозрачны, настолько его собственный грех, при его характере и понятиях о нравственности, казался ему теперь невыносимо-гнусным и отталкивающим.

К укоризнам, шевелившимся в душе этого человека, к беспрестанным и упорным упрекам совести присоединялось жгучее раскаяние презренного и развратного отца, недостойного носить это имя. Он рыдал о своем падении и глубоко себя презирал.

Но временами еще и теперь взгляд его вспыхивалчувственным желанием, напрягались мускулы тела, забывались мрачные мысли, умолкал голос совести. Сексуальное чувство всегда брало верх над глубокими сложными душевными эмоциями, он был очень силён физически и часто ощущал половой голод. В такие минуты ему во что бы то ни стало необходимо было живое человеческое существо, которое он мог комкать и мять, как ему вздумается и к которому он, часом раньше, в спокойную минуту, относился с полным безразличием и даже пренебрежением. Для его страстных рук это становилось тогда безотлагательной и настойчивой потребностью, справляться с которой он не умел. Жиль, с помощью своего самогопримитивногококетства, все время держал его во власти своего обаяния.