В его уме, где усиленно бродили революционные идеи на коммунистических дрожжах, не было положительно ни одного здравого понятая, ни одного обдуманного суждения. Одни лишь глупые предрассудки инепозволительные заблуждения, так что Жиль положительно терялся, с чего начать, чтобы внести хоть немного света в эту темную душу, в этот омраченный социальными суевериями мозг. А моряк, само собой разумеется, даже гордился своими убеждениями. Иной раз он горячился, развивая свои однобокие коммунистические взгляды или излагал их снисходительно убедительным тоном с улыбкой превосходства.

Иногда, впрочем, в позе скучающего человека, вытягивался навзничь и бросал Жилю:

— Ну-ка, расскажи что-нибудь, как вы там фокусничаете?

Слушать рассказы Жиля о жизни обеспеченного родовитого дворянства стало для него настоящей манией, овладевшей им до такой степени, что из его уст по целым дням не слышно было теперь горячих анархистских разглагольствований и призывов к классовой борьбе, он до известной степени научился даже одерживать свои грубые выражения и даже поступаться в угоду Жилю своими „принципами “.

Бывают на свете такие люди, что, выйдя из низов, каким-нибудь путем разбогатевшие и притом еще вступившие в лестный для них брак, весь смысл жизни и всю гордость свою влагают в какую-нибудь удивительную люстру, повешенную в гостиной их высокородной супругой или в картину известного мастера, в которой они ни бельмеса не смыслят. Всякое сближение с людьми высшего общества, всякое, хотя бы отдаленное родство с ним импонирует этим нуворишам духа. Перед очень сомнительными и отдаленными родственными связями они готовы пресмыкаться, кичиться ими повсюду и прекомично подчеркивать свою дружбу с родовитыми родственниками...

Подобно им, и Виктор втайне испытывал всегда большое удовольствие и какую-то особенную тайную гордость, когда ему удавалось заставить молодого человека разговориться о своих близких. В его положенииполуголого дикаря, с листьями на голове, вместо шляпы, в плаще из тростника, вместо смокинга или, хотя бы простой блузы и в зверином логовище, вместо дома, вдали от цивилизованного мира, он особенно страдал от сознания своего плебейскогопроисхождения и инстинктивно тянулся к благородству и величию всего уклада окружавшей Жиля с детства жизни н старинной дворянской семье.

И это заочное восхищение этим укладом значительно повышало в его глазах ценность самой личности Жиля.

Иногда вопросы его сыпались один за другим:

— Значит, твой отец, вроде, как буржуй? Живет на доходы? И молодым, до свадьбы так жил и время войны? Никогда он часу не работалчтоб своим горбом себе корку хлеба заработать? Что?

— Нет! Никогда! — сознавался Жиль.

— Как же он убивает время? Чем занимается?

— Имением, хозяйством, садоводством — недовольно пояснял Жиль. — Читает, курит, гости иногда бывают, принимает...

— Ну да, разных лгунов да тунеядцев! — ворчал моряк, снисходительно, с проницательным видом кивая головой и насупив брови.

Однажды вечером, после рассказа молодого человека о своих сестрах, моряк пылко и горячо заметил:

— А славные, должно быть, у тебя эти курочки. Вот на ком бы я с удовольствием женился бы, если бы мог!..

Жиль только молча смерил его с головы до ног, Само восклицание этого малого, в сущности, не заключало в себе ничего удивительного в данную минуту, потому что сам Жиль только что с увлечением восторгался ими и в своем рассказе наделял их всевозможными высокими качествами. Виктор своими словами, очевидно, хотел лишь подчеркнуть свое удивление перед их достоинствами и воздать им должное. И тоном своим он вовсе не хотел обидеть Жиля. Но одно представление, что эта грубая морда, этот глупый мужик мог хоть на минуту своим похотливым чувством помыслить о тех, которых он считал такими недосягаемо-чистыми, почти святыми, мог на них поднять глаза и заикнуться о них, привело Жиля в ужас, заставив его вскипеть от гнева и на минуту вернуло ему давно забытую природную гордость.

С его языка уже готово было сорваться резкоеи высокомерное возражение. В гневе он потерял бы всякое благоразумие, вышел бы из себя и наговорил бы Виктору кучу самых дерзких вещей, но, не заметил ничего вызывающего или оскорбительного в простодушном лице моряка, сдержался и смолчал.

VIII

Проходили недели, а может быть, и месяцы. Hи Жиль, ни Виктор не считали друг на друга как две капли воды похожих дней. Они находили это лишним и бездельным. Помнили они твердо лишь число и месяцслучившегося с ним несчастья, когда кораблекрушение выкинуло их на этот остров. От безделья они попробовали раз определить хоть приблизительно, сколько дней прошло с той страшной ночи, но только даром потеряли время. По смене времен года судить было нельзя; солнце в этой части света совершало во все времена почти одинаковый путь; вставало и садилось почти в одни и те же часы.

Жизнь их текла без особых лишений и без внешних перемен. Если особенного счастья им и не улыбалось, то и каких-либо тяжелых испытаний им не выпадало. Стараясь забыться и не думать о будущем, они всецело и часто отдавались своей уродливой противоестественной страсти, старательно обставляя ее утонченными искусственными приемами нормальных половых отношений, имитируя нежное воркование молодоженов и даже их ласки и чувственные стоны.

Кругом не было ни души, стеснять им было никого и, может быть, пока ничего лучшего, чем это абсолютное одиночество, они теперь и не желали.

Глядя на одну и ту же безнадежно пустую линию, где небо ложилось на океан, и где ни разу не появилось ни одной подозрительной точки или дымка, ощущали ли они хотя мимолетную печаль, хотьналет горя? Были ли они даже искренни в своих страданиях? Кто из них больше лгал самому себе или они оба одинаково обманывали себя тщетным ожиданием спасения, осуществление которого им теперь может быть, стало почти безразличным?..

Если в чертах их лица не всегда сияли радость и самоуверенность, то характерным и постояннымвыражением его были полная беспечность и равнодушие к своей судьбе. На лицах их незаметно было мрачных складок, ни тени угнетающих безнадежных мыслей?

Виктор ходил следом за своим обольстителем как покорное животное. В своих беседах они всё реже вспоминали о родине и о своих былых привязанностях и, если вспоминали, то воспоминания эти потеряли для них всю свою остроту и прелесть. Эти далекие образы с каждым днем тускнели, словно покрываясь какой-то плотной пеленою безразличия. Возникшая между ними отвратительная близость, воспламеняемая неутомимой чувственностью, словно в какую-то туманную даль отодвинула их прошлое.

Раз утром Виктор вскользь заметил дремавшему около него молодому человеку.

—Этой ночью, только что я стал засыпать пришла мне в голову смешная, но вовсе уж не такая глупая мысль, как с первого взгляда может показаться сделал бы ты себе юбчонку?.. А?

— А зачем?—сначала удивился Жиль, но тотчас! же сообразив, добавил: — и из чего?

— Из тростника, понятно! Вот такую!.. —и Виктор широко размахнул рукой вокруг туловища Жиля — Это тебе пойдет! Настоящей курочкой будешь!..

Жиль с увлечением ухватился за эту идею. Они только был рад всякому случаю сделать свой физический облик возможно более женственным, но готов был приложить к этому всё свое старание, недюжиннуюловкость рук и такой же изящный вкус.

Уже через два дня он пришел на постройку в легком изящном передничке юбке, какой носят женщины тропических океанских островов, спускавшейся лишь до половины бедер и сбоку украшенной большим пучком цветов.

Виктор с восхищением поздравил его.

— Уверен был, что это тебе будет больше к лицу, чем моя хламида!—вскричал он, поворачивая Жиля во все стороны, чтобы в подробностях рассмотреть и полюбоваться его работой. — Плащ тебе вовсе не идет! Что такое природа? Ерунда! При наделении людей качествами, она часто маху дает. Вот тебе, скажем, отчего бы девчонкой не быть? Ну, значит, к этой природной механике надо руку приложить и переделать ее, чего бы это ни стоило! Хоть спереди у тебя и нет того, что бабе полагается, а все ж ты на нее здорово смахиваешь!

Жиль был на седьмом небе от счастья и только кивал головой.

— А кожа то, кожа то какая!—восторгался Виктор, усаживая его на свои колени.

Жиль весь расцвел от подобного комплимента и от радости вспыхнул до корня волос. В его красивых глазах забегали огоньки оживления и восторга.

С этого вечера Жиль не был уже Жилем. Он превратился в Жилльету. К его имени моряк пристегнул женское окончание. Сначала своим новым именем Жиль пользовался лишь изредка, потом, говоря о себе в третьем лице, стал себя звать так постоянно. Это казалось ему таким изящным и звучало так женственно-нежно, так шло к его новому облику и ему соответствовало, что робкий протест, иногда подымавшийся в его душе против такой комедии сам собою замирал в нем.

И на самом деле, кого ему было стесняться? Не морской ли волны, не гранитных ли скал или пальм? Они, ведь, не могли слышать его пошлых разговоров. Здесь он сам себе был господином, какие бы глупости, какие пошлости или гадости он ни выкидывал. Здесь он был повелителем, или, вернее, полновластной любовницей своего господина. И самое слово любовница таило для него столько очарования, что он часто про себя с каким-то упоением повторял его, восхищаясь тем сокровенным смыслом, который он влагал в него. Нередко он с большим терпением старался добиться того, чтобы и Виктор начал называть его этим именем и, если тот забывал его, Жиль ему его, наконец подсказывал. Так люди, одержимые известной сексуальной манией, не успокаиваются до тех пор, пока ценою самых странных уловок, страстных ласк и поцелуев не добьются от любимого существа какого-нибудь фетиша на память.

— Что я тебе? — спрашивал он, лениво ласкаясь к Виктору.

— Ты моя милка!

— Нет, не милка! Иначе! Это слово слишком пошлое!..

— Ну, женушка!..

— Опять-таки не совсем!.. — упрямо, с двусмысленной улыбкой твердил Жиль.

Самым добросовестный образом истощив весь свой богатый запас разных словечек, заимствованных им по подозрительным городским трущобам и портовым клоакам, моряк нападал, наконец, на искомое Жилем и „благородноеслово “:

— Может быть, любовница лучше? — догадывался он.

— Вот именно любовница!.. И, ведь, я на самом деле, твоя любовница... Твоя дорогая, милая любовница... — ворковал Жиль, кокетливо опуская глаза. — Ну, повтори, милый!..

Это коротенькое слово ласкало его слух он готов был повторять его бесконечно, оно убаюкивало нервы, сердцеего трепетало от наслаждения им ... И ктоскажет, в каких тайниках души этого женоподобно существа слово это находило сладкий отклик и вызывалосмутные представления, рождающиеся лишь настоящей женщины?

* * *

К этому времени постройка хижины была, наконец окончена и Виктор, считавший последним,признаем одичания спать в полутемной пещере, подобно дикому зверю, и даже немного этого стыдившийся, настоял на том, чтобы немедленно перебраться в свой уголок.

Немногих усилий стоило им вдвоем перенести в новый домик скамьи, стол и глиняные горшки — самое тяжелое из их утвари. Когда они все это симметричнорасставили, по стенам развесили инструменты и по углам в бамбуковых стволах поставили по громадному букету цветов, собранных Жилем в окрестности, их небольшая хижина, с плотно убитым и чисто выметенным земляным полом, получила уютный жилой вид и весьма обрадовавший их характер вполне цивилизованногоевропейского жилья, несмотря на нависшие над нею снаружи пальмы. Они не могли вдосталь налюбоваться ею, и всякий раз, как открывали в нее дверь, не могли удержаться от того, чтобы не пощупать стены, не погладить руками чисто выструганный переплет двери, не доставить себе удовольствия прикоснуться к гладкому дереву стоек, напоминавшему им о культурных условиях жизни. Жиль дал себе слово сплести из тростника циновки на пол. Виктор уже постлал постели, оканчивал устройство очага и собирался перед входной дверью даже сделать небольшое крылечко с навесом.

Много дней провели они в своем новом жилище и только тут могли убедиться, как оно было куда приветливее и уютнее, светлее и суще мрачной и сырой пещеры.

Но раз глухой ночью на остров налетел свирепый южный циклон, много часов с невероятной силойбушевавший кругом и, прежде, чем они, разбуженные его всем, могли представить себе, что им грозит, как перышко сорвавший и разметавший слабую крышу из тростника и пальмовых листьев с дома.

Виктор был вне себя не от горя, а от настоящего отчаяния. Плотничья его работа, за отсутствием необходимых инструментов, стоила ему громадных усилий. Он потерял способность речи и все мужество перед перспективой, ценою такого же долгого неимоверного труда, восстановить разрушения, которые наделала буря в одно мгновение. Исчезновение какой-нибудь реки с острова или наводнение, пожалуй, не столько поразили бы его.Напрасно Жиль старался его утешить и отвлечь его мысли от этого тяжёлого удара. На все его обращения к нему он отвечал мрачным молчанием и, если тот трогал его за плечо, только дико вздрагивал, как от неожиданного удара, как пугливый зверь от прикосновения человеческой руки.

Только после полудня, на следующий день после катастрофы, когда они были уже в пещере, гнев его вырвался, наконец, наружу. Невыразимо страшен он был. Чтобы иметь о нем некоторое представление, достаточно сказать, что он вел себя, ни дать, ни взять,как буйно-помешанный в бреду,пытающийся разорватьсвязывающие его веревки, больше их запутывающий и буйном неистовстве ломающий себе члены.

Он то богохульствовал, посылал к чертям весь мир со своей родиной и обществом в придачу, то, призывая отца с матерью в свидетели своегонесчастия и своих неудач, словно они были в них виновны, осыпал их тысячами проклятий. Особенно доставалось его бедной матери. „За сомнительное удовольствие побаловаться с пропойцей—отцом, это мерзкое брюхо выкинуло меня на свет Божий голым, нищим, проклятым, без гроша за душой, без корки хлеба... В то утро, как они меня сочиняли, всадить бы им порцию горячей дроби в одно место“ — орал он, разевая пасть и ощерив свои изъеденные зубы.