Молодая, вполне состоятельная и независимая, она то знакомила его с таким изыскано-извращенными наслаждениями, что он порой прямо терял голову, то была с ним резкой и дерзко-суровой иногда подавляя его своей исключительной жестокостью. Эта двуличная игра, в которой она руководилась лишь своим стремлением к неограниченному господству над любовником, давала им обоим своеобразное счастье, доводя ее до настоящего опьянения, которое испытывает женщина от такого безраздельного властвования над мужчиной. Эта же её властная натура и оттолкнула от неё впоследствии Жиля лишь пассивно подчинявшегося её неограниченным любовным прихотям и капризам.

Связь их длилась, впрочем, не больше года. Весь кубок тайных наслаждений был им выпит до дна, и, когда оно показалось, Жиль вышел из этой связи нравственно разбитым, измученный в конец бурными переживаниями с этим деспотическим существом, с наслаждением всё-таки возвращаясь к ним в воспоминаниях.

В Викторе не было ни внешней привлекательности, ни утончённого воспитания. В умственном и нравственном отношениях это был настоящий дикарь, коротконогий, с длинными обезьяньими руками, косая сажень в плечах, с большой косматой рыжеватой бородой и такой же шевелюрой, начинавшейся почти от самых бровей. Он очень напоминал доисторического дикаря.

Взглянув на него, никому и в голову не пришло бы, что он может понравиться женщине или кто-нибудь может им увлечься: это было бы смешно, было бы грубой профанацией представления о человеческой привлекательности. Между тем, здесь, на этом пустом острове он являлся полновластным властелином, единственным оплотом во всех невзгодах, единственным прибежищем и покровителем слабого Жиля.

Он был требователен, зато и предусмотрителен, ворчал и ругался, но и один заботился о пропитании обоих, мог даже давать волю рукам, будучи в то же время верной нянькой Жиля. Лишь благодаря ему, Жиль мог почти нечувствительно переносить все невзгоды и тяготы этой отшельнической жизни.

Становятся, поэтому, понятными и отчасти извинительными отношения к нему молодого человека: вспышки страсти его медленно и разрушительно действовали на слабую волю Жиля. Вполне естественно, что измученный лишениями, запуганный нередко суровым и грубым обращением с ним Виктора, охваченный нечистыми мыслями и похотливыми желаниями переходя от страха к любовной истоме, он потерялпоследнюю тень самостоятельности и как бы растворился в личности мужественного моряка.

Когда он привлек Жиля на грудь, Дрожав, от страсти руками начал обнимать его и целовать, у него с сердца словно скатился громадный камень,в глубине души он почувствовал себя на верху блаженства. В ту минуту он был готов на все, чего быот него не захотел Виктор. Ни одной мысли о границе того, чего от него добивался его товарищ, даже не мелькнуло в его отуманенной ласками голове. Ему лишь казалось, что он всем своим существом, всей жизнью обязан Виктору и что тот имел неоспоримое право распоряжаться всем его телом по правусильного, ежедневно спасавшего его от гибели.

И лишь после того, как он лежа на траве, подлевздыхавшегоот удовлетворения постыдным актом товарища и охватив его за шею рукой, осознал совершившееся, он нашел это восхитительным, полным ни с чем несравнимого наслаждения!.. Выше и лучше всего, что ему пришлось до сих пор испытывать с женщинами по мощности и интенсивности ощущение, как звук большого оркестра, сравнительно со слабым нотами единственной флейты...

На эго наслаждение реагировала вся его нервна система, от него трепетало все тело и чувственная страсть, без малейшего участия воображения, нашла мгновенное сладостное удовлетворение и выход...

„Это — результат моего слишком продолжительного воздержания...” — прежде всего мелькнуло у него. Но разве это одно вызвало в нем вспыхнувшую вместо прежних мучительных переживаний, развратную любовь, занявшую с этого момента и во все последующие недели доминирующее положение во всех отношениях к Виктору? Неужели лишь одним неудовлетворенным половым голодом объяснялись его соблазнительные позы, которыми он стал дразнить чувственность своего товарища и горячие ласки, которые он стал ему расточать? Все его приемы раба, или, вернее, покорной одалиски?

А между тем, он жадно стремился теперь к парализовавшим его члены грубым объятиям могучей мускулатуры Виктора, к жарким поцелуям, которыми тот осыпал все его тело...

Чем настойчивее и чаще требовал его ласк Виктор, чем грубее с ним обращался, тем удовлетворёнее чувствовал себя Жиль, тем больше был счастлив, что смог дать почувствовать свою женскую слабость.

Теперь он уже постоянно на шее носил ожерелье из раковин, а на голове венок, беспрестанно бегал к даровому зеркалу — тихой заводи ручья и даже слегка подводил углем ресницы, чтобы придать больше выразительности страстному огню, блестевшему в его глазах, подчеркнуть вызывающее бесстыдство своих взглядов.

Над смешной стороной подобного кокетства и забот о своем „туалете” он не задумывался. Единственно, о чем он беспокоился, — как бы не показаться Виктору в непривлекательном виде.

И он великолепно добился своего.

За все пятнадцать лет своей кочевой и полной лишений и приключений жизни Виктор, в сущности, знал только самых отталкивающих женщин грязных и дешевых публичных домов и знаком, поэтому, был лишь с грубой, чисто физиологической стороной животной любви. Исключением, конечно, была его жена. Но, как и у всех женщин её круга, существ запуганных и забитых, обремененных бесчисленными заботами, лежащими на их плечах вовремяотсутствия мужей, и у неё, разумеется, не было никакой охоты и даже возможности во время редких побывок мужа еще заниматься с ним кокетством или играть роль верной во всех отношениях слуги надо было кормить голодные рты. И Виктор всегда видел ее неприглядно одетой, без намека на попытку костюмом или хотя бы прической понравиться ему.

Между тем усилия, употребляемые для этого Жилем, льстили его грубому самолюбию.

В особенности цену им в его глазах придавало его благородное происхождение. Предубеждения против людей высшегосоциального круга и положения, классовая ненависть были чрезвычайно остры у этого коммуниста матроса. И, тая в душе обиду за свое простое происхождение, он в то же время гордился тем, что в полного своего раба превратил молодого дворянина. Затем особенное чарующее раздражающее его желания, впечатление на него производило его нагое, изящно сложенное, гибкое разукрашенное цветами тело. Нежная его кожапокрылась загаром, и сытая жизнь на вольном воздухе округлила линии его туловища, без единого на ней волоска. Его круглые щеки, безусое и безбородое лицо застенчивый и сладострастным взглядом большихчерных глаз, с большим, но приятным ртом, густой румянец, порою заливавший все лицо до самой шеи черные, как смоль, падавшие на лоб и доходившие до плеч волосы, кокетливо перевязанные лианой— весь этот облик раздражал чувственность моряка до чрезвычайности.

Когда этот источник чувственных его наслаждений шел перед ним, в глазах моряка он не был ни мужчиной, ни женщиной, хотя некоторые очертания его тела несомненно чем-то напоминали последнюю. Сквозь цветочный убор видна была, конечно и мускулатура мужчины, но Виктору это не было важно. Самое восхитительное было в том, что у него теперь под рукой всегда к его услугам было живое существо, которое можно было сколько угодно тискать в руках и в объятиях которого, после утомительного труда и удовлетворенных желаний, отдыхать в волю на стогедушистого сена.

И это удовлетворение своей страсти он получал даром: Жиль всю нежность и ласку, на которую был способен, отдавал ему с радостью и по первому его желанию. Вместо того, чтобы в страстной тоске, в бешенстве неудовлетворенных желаний кусать себе руки, бесплодно бросать по пустынным лесам и в беспредельное море слова любовных призывов, у Виктора был теперь человек, на ухо которому он мог шептать свои безумные и грубые признания в своеобразной животной любви.

Наконец, после „медовогомесяца “, жизнь их снова вошла в колею. Виктор снова вернулся к своей постройке, с каждым днем она близилась к окончанию, так как, моряк, счастливый своим новым положением женатого человека, принялся за нее с большим рвением. Но теперь, когда, предварительно управившись со всеми хозяйственными делами в пещере, освежившись в ручье и начисто вымывшись, пышущий здоровьем Жиль аффектированно женственной поступью, с завитыми на висках волосами появлялся на месте постройки, с большой корзиной, полной провизии, в руке, перед Виктором представала настоящая женщина и с того момента, как Он его замечал, он бросал инструмент и спешил к Жилю, изображая из себя влюбленногошалопая-повесу и сморщив нос словно самое приближение этого бесстыдника несло с собою какой то раздражающий его похоть аромат.

Поболтав за завтраком о всяких пустяках, плотниктак же, вразвалку шел к ожидавшей его постройке, а молодой человек, с видом уставшей и разморенной жарой женщины, растягивался на траве.

Это время дня было сплошным упоительным праздником. В ленивой истоме, с полузакрытыми глазами, лежа в душистой траве, в тени, изредка отмахиваясь от назойливых москитов пышным темно-зеленым пальмовым листом, он, глядя на тяжелую Работу своего товарища, предавался ленивому отдыху и неясным мечтам. Эти полубессознательныепредставления были полны картин гнусного увлечения отвратительнейшим из парковказавшимся ему, таким сладким...

Не чувствуя от падения своего в душе ни угрызений совести, ни стыда, он, при взгляде на трудившегося под жгучими лучами солнца в поте лица товарища оставался в своем безмятежном покое старался всё-таки принимать уважительный предлог своему безделью и подлости.

Когда он цинично переводил взгляд на свое обнаженное тело, ему начинало казаться, что наслаждением, которое он давал, он заслужил полное право лентяйничать и отдыхать; от нечего делать он придумывал себе самые лестные прозвища и нежные обращения.

Не трудно было угадать, из какого источника он их почерпал и каким лексиконом при этом пользовался... Не трудно было и предвидеть, до какой крайности могло довести этого, еще недавно вполненормального человека преступное распутство!

Воспоминания о податливых и легкомысленных женщинах, с которыми он сходился, мешались в нем с переживаниями мужчин, истощавших силы для их удовлетворения, и каждой такой доступной женщине он завидовал, как своей конкурентке, каждому мужчине, — как желанному и возможному любовнику. Впрочем, завидовал ли? Скорее всего лишь сравнивал эти связи со своею связью с Виктором.

Как горячо любимая женщина считает, что любовник ей обязан всем, так и Жилю казалось, что у Виктора нет никакой особенной заслуги в том, что под палящим зноем тот работал, как вол.

В полубессознательной дремоте своей Жиль не вспоминал ни о плене своем на этом клочке земли, окруженном эмалью моря, ни о беспредельной равнине океана, отрезавшего его от всего мира. Какое в сущности, все это имело для него теперь значение.

Теперь он был полным владыкой над своим господином! Конвульсивно вздрагивали его прищуренные веки, вушахзвенелакровь, краска радостного возбуждения заливала щеки, сердце трепетало от тлетворноготщеславия. Приходилось употреблять усилия и стискивать зубы, чтобы непроизвольно кивнуть головой или не подозвать товарища и по своему капризу не оторвать его от дела.

До вечера они почти не говорили друг с другом. Около полудня Виктор обедал, а затем, в самое жаркое время дня, ложился немного отдохнуть. Широко открыв рот, он тяжело сопел, ворчал на проклятую жару и москитов и весь мокрый от изнурительного пота имел самый отталкивающий, непривлекательный вид. Это безобразие иногда до того было противно Жилю и парализовало его страсть, что он кончал тем, что засыпал. Когда спадал жар и сквозь листву до них добирались уже несколько косые лучи солнца, плотник либо снова принимался за работу, либо шел на охоту. Жиль тогда уходил в пещеру. Время было позаботиться об ужине, состоявшем из жареного мяса и кое каких съедобных растений и плодов. Эта обязанность казалась ему теперь легкой и, хотя заставляла постоянно пачкать руки, вполне соответствовала его планам во что бы то ни стало и чем бы то ни было походить на женщину.

Виктор возвращался обычно поздним вечером. И с наступлением ночи, для Жиля и Виктора наступалисамые сладкие мгновения всей их теперешней жизни. Чтобы вздохнуть слабым ветерком, тянувшим с моря они взбирались на один из холмов, цепью убегавших вправо от их пещеры и удобно устраивались на его травянистом склоне.

Беспредельные, словно муаровые волны океана бесшумно катились вдали. Вокруг них царила ничем не нарушаемая, таинственная, напряженная тишина.

Жиль обыкновенно вполголоса начинал мурлыкать песню или полушёпотом декламировать знакомые строфы любимых поэтов. Это не только ему самому доставляло удовольствие, но и вызывало восторг слушателя и Жиль знал, что Виктору это нравится, особенно сентиментальные места он выразительно подчеркивал.

Но вместо того, чтобы, как очарованному животному, не сводить глаз со своего друга, Виктор иногда начинал ворчать в свою рыжеватую бороду давая этим понять, что песни и стихи ему надоели и он не прочь бы поговорить, либо сам затягивая какую-нибудь старинную наивную жалобную песнь, которуюсчитал особенно поэтичной. То вдруг прерывал сам себя каким-нибудь пустым, совершенно неожиданным вопросом, на который Жиль, ошеломленный, должен был дать ответ, лишь предварительно хорошенько подумав. Вопросы эти были, по большей части, чрезвычайнодетскиеи свидетельствовали о его полной неразвитости. О жизни и её условиях в цивилизованном обществе этот номад дикарь знал поразительна мало. Да и какие понятая мог иметь этот человек с юных лет не видавший ничего, кроме портовых городов разных концов мира, корабельных кают, и своих родных задворков, никогда ничего не читавший, ничему не учившийся? Блуждая по морям, из одной корабельной жизни многому не научишься!

Мы обычно уже взрослыми знакомимся с нашими колониями, а Виктора приходилось Жилю знакомить еще с Европой и её обычаями и, прежде всего с условиями родной, французской жизни.