И, разумеется, достаточно было бы одного слова Жиля, сказанного с твердостью и достоинством, чтобы прекратить этот поток и заставить замолчать расходившегося Виктора, но Жиль молчал и поникал головой, как виноватый. Ему казалось, что его товарищ имел право пробирать его уже по одному своему физическому превосходству. И Жилю начинала нравиться собственная слабость. Он инстинктивно прятался за нее...

Пропасть извращённого сознания, в которую он уходил с головой, начинала отзывать чем-то порочным. А он начинал ею гордиться...

Раз, во время одной такой бранной сцены Виктор вышел из себя и влепил Жилю пощечину.

Сделал он это совершенно не подумав, просто товарищ под горячую руку подвернулся. Мясо, которое резал Виктор, оказалось с сильным душком.

Жиль вскочил, бросился вон из пещеры и, лишь отбежав далеко, и чуть не полетев кубарем, споткнувшись о камень, сел, придерживая рукой побитую щеку. От стыда и обиды он весь дрожал. Виктор, оставшись без мяса, принялся за фрукты.

Проклиная в душе небрежность Жиля, он сознавалвсё-таки, что зашел слишком далеко...

Пурпуровые полосы заката скоро погасли на западе. Спустилась ночь.

Вдруг в пещере появился Жиль и дотронулся до плеча товарища, словно желая что-то сказать, но не решаясь.

— Бери же свою часть! — немного смущенный сказал моряк, указывая на несколько дозревавших на полу пещеры фруктов, из которых самые лучшие он, по обыкновению, оставил для Жиля.

— Я совсем не голоден, — очень тихо и мягко ответил тот.

Долго молчали.

— Ты меня ненавидишь, Виктор? — тихо, дрожавшим голосом спросил, наконец, молодой человек.

Моряк, не поднимая головы, исподлобья бросил на него изумленный взгляд.

— Ненавижу?.. Что за глупости? Разумеется, нет!.. Скорей это я только что...

— Нет, нет!.. Дай мне договорить! — волновался Жиль. — Не извиняйся, пожалуйста! Виноват тут только я. Я забыл покрыть мясо листьями и положить в тень. И оно не испортилось бы... Ты работаешь, как вол, пришел домой голодный и вдруг!.. — торопился он.

Моряк опять поглядел на него. При слабой вспышке костра, он увидел, что лицо его товарища пылало румянцем, черты его приняли умоляющее трогательное выражение, на глазах дрожали слезы. Странно не вязались друг с другом: пощечина с таким искренним раскаянием, с извиняющимся и жалобным тоном!

Сколько раз,—припомнилось Виктору —когда-то на родине, такая же безответственная покорность той, которая осталась на другом конце земли, которая вот так же склоняла перед ним голову и плакала, обезоруживала вспышки его дикого гнева, сколько раз сердце его тогда наполнялось жалостью и из самодура и деспота он мгновенно превращался в утешителя и покровителя того же преданного и слабогосущества!

— Ах, ты, подлая девочка!—бормотал он взволнованным, каким-то чужим голосом, привлекая Жиля к себе на постель за шею.

Голова Жиля покорно склонилась на его волосатую грудь, и Виктор почувствовал на ней горячие капли слез. Плечи Жиля тряслись от рыданий...

—Ах, девочка ты моя, девочка!..—возбужденно и страстно твердил Виктор, крепко прижимая рыдавшего Жиля.

„Девочка“чувствовала себя на верху блаженства. В ту чудную ночь сбылась его заветная мечта.

VII

Словно само небо своим лучезарным сиянием хотело отпраздновать эту мрачную тропическую свадьбу и подчеркнуть позор этой грязной любви, вспыхнувшей между двумя мужчинами: настали бессменные чудные ясные дни, в это время года, бывающие под южными широтами.

Стояли жары, но несносного зноя не было. Каждое утро солнце с поражающей, заметной глазу быстротой как бы выпрыгивало из океана и величественно окупалось в перламутрово-радужную небесную бездну. На островитян это производило восхити тельное впечатление, будто мощное светило поднималось исключительно для них. И до самого его заката, столь же быстрого, как и его восход, сопровождаемого великолепным красочным апофеозом какой-то дивной феерии, сияющий нестерпимым блеском солнечный лик по целым неделям не туманило ни одно облачко. Временами приносил упоительную прохладу легкий бриз, ароматный и нежный, веявший с равнин острова. По ночам над ними сверкали крупные бриллианты дерзко сиявших звезд, о блеске которых в Европе не имеют ни малейшего представления.

Как больной из пасмурных низин поднявшийся на горы, вздыхает полной грудью и в их чудном, восстанавливающей здоровье воздухе свежеет и крепнет, так и весь остров в эти чудные недели стал казаться помолодевшим, более приветливым и живописным. Мощная растительность сырых долин казалась менее мрачной и унылой. Деревья покрылись пышным убором разнообразнейших цветов и не только тех, которыми постоянно были убраны лианы, ядовитых и распускавшихся лишь в сырой полутьме, а и здоровых, величина, и яркие краски которых поражали глаз. Большинство их было Веселагокрасного и пурпурового цвета и разливало по всему острову пряный, сладкий аромат, опьянявший человека при близком вдыхании. Они пахли так сильно и резко, что, погрузив лицо в протекавший по соседству с ними ручей, можно было слышать их запах даже от воды.

Но эти чудные цветы, яркое солнце на безоблачном индиговом небе, нежный зефир, ясные и ласковые ночи составляли, в сущности, лишь гармонически прелестный фон для развертывавшейся на острове счастливой жизни одушевленной природы. В ней теперь повсюду происходили сцены любви и спаривания живых существ, весь животный мир словно пьянел от любовного безумия. В малейших расселинах утеса, на котором жили наши отшельники, начинали жадно пить жизнь и воспроизводить потомство и грызуны, и Птицы, и пресмыкающиеся. Некоторыеживотные, не боясь человека, открыто совершали акт любви, некоторые прятались для этого по разный укромным уголкам. Стадо овец, по-видимому, перекочевало в горы. Его мелькающие на взгорьях точки можно было заметить лишь изредка, довольно далеко, главным образом, в ослепительном сиянии ранних утренних часов. Ветерок лишь изредка и издалека доносил блеяние.

Хотя Жиля с Виктором ото всего мира отделяли беспредельные волны океана, немолчно и сурово твердившие им об их заточении, они теперь бездумно отдавались этой царившей в окружавшей природе восхитительной негеи никогда еще так сильно и полно не ощущали столь глубокой связи между собой. Ужасная катастрофа внешне сблизила их, в течение многих месяцев они, во имя общего блага и в суровой борьбе за существовавшее, трудились плечо о плечо, но за исключением немногих минут, духовно были далеки друг от друга, не искали в друг друге поддержки.

Молодой и неопытный Жиль был застенчив и уступчив, моряк был весь пропитан предубеждением против слоя общества, к которому принадлежал де Бурбарре.

Они раньше не доверяли друг другу и относились с опаской.

Жалкие наслаждения, которые они теперь познали и вспыхнувший в обоих огонь чувственности сблизили их, уравняли и сгладили острые углы в их прежних отношениях. Как самых различных по существу людей нередко связывает странное с виду явление: любовь так ослепляет и оглушает их, что они теряют способность разбираться в характерных особенностях любимого существа и его недостатках, так и Жиль вполне естественно перестал обращать внимание на всё то что прежде коробило и даже оскорбляло его в Викторе, а тот забыл о ненавистном ему происхождении своего товарища по несчастно.

Всё социальное различие между ними, столь резкоена родине и в цивилизованной стране, теперь потеряло всякий смысл и бесследно исчезло на этом благословенном острове, среди этой чудной природы, в условиях беззаботной и бездумной жизни в горячих ласках животной страсти.

Даже сетовать на свою судьбу, забросившую их в эту ссылку, они перестали, чувствуя всю бесплодность этих поздних сожалений. Им казалось, что они давным-давно живут тут, так взгляд их привык даже к самым угрюмым и диким пейзажам, местами таким характерным для этого острова, видимо, вулканического происхождения. Они во всем окружающем, сквозь радужную призму переживаемой ими радости сближения находили теперь своеобразную прелесть.

Сердце у Жиля было чувствительное и пылкое, характер, склонный к общительности и к излияниям, мысль поэтической и мечтательной, но без широкого облагораживающего полета.

По духу он был помесью изящного, поверхностно образованного мещанина с сомнительным дворянином.

И этого ему было вполне достаточно Жилю, чтобывплотную подойти к человеку, по природе скорее наглому и грубому, чем испорченному и подлому, при том же постоянно волнуемому смутными желавшими и порывами вроде тех, которые заставили его избрать полную риска карьеру матроса еще с детства, когда он пускал свои кораблики в грязных водах каналов Сен-Ле. Еще и теперь, несмотря на свои тридцать шесть лет, он не потерял способности увлекаться фантазиями и приходить в восторг от бесед с более развитым и образованным Жилем.

Бывало, в тихиелунные ночи, когда Жиль начинал с подъемом декламировать приходившие ему на память строфы любимых поэтов, воспевавших очарование подобных же ночей или,рассказывал товарищу мифы о блиставших над их головой созвездиях, тот, пустив пальцы в пряди своей растрепанной рыжеватой бороды, внимательно его слушал и делал вид что понимает, словно дитя, польщенное вниманием старших, но далеко не все понимающее. Неотразимоевпечатление на него производили лишь певучиестрофы стихотворений, смысла многих из них он не понимал. Его тогда охватывало странное волнение, лунная ночь навевала какую-то непонятную грусть, в груди просыпалась непонятная нежность к Жилю, целая гамма разнородных, но всегда теплых и мягких ощущений и прежнее суровое его отношение к товарищу емусамому казалось отвратительным.

Иногда, после подобной поэтической декламации Виктор порывисто привлекал к себе молодого человека и прерывал его вопросом:

— А как это все ладно у тебя выходит! Видно много ты учился? Послушаешь тебя, — невольно спросишь себя, где ты всего этого нахватался... и все это в твоей голове вмещается?..

Любопытно было постепенное превращение Жиля в женщину. Оно было совершенно инстинктивным как-тобессознательно оно прежде всего выразилось в заботе о безукоризненной чистоте и опрятности. Он не только по нескольку раз в день стал купаться в ручье, но и с исключительным рвением стал следить за чистотой в пещере. Теперь она постоянно была начисто прибрана и украшена самыми разнообразными цветами, они были и в корзинах из древесной коры, и в глиняных горшках, и их пышные букеты в полутьме выглядели, как разноцветные шары тускло горевших ламп.

Как-то раз утром ему пришла фантазия украсить цветами и себя. Это случайно было под деревьями, на берегу ручья, над одной тихой заводью, в её большое зеркало без рамы он засмотрелся, как новый Нарцисс и, увидав там свою голову в цветах, наше, что они очень идут к его робким и женственным чертам лица. После этого он уже нарочно стал украшать себя свежими цветочными венками, хотя временами против такого маскарада и возмущались остатки его мужского самолюбия. С его смуглой, сильно загоревшей на солнце матовой кожей очень гармонировали со вкусомподобранные гирлянды. В том же естественном зеркале, он, как опытная кокетка, стал изучать лицо, придавая ему различные выражения, а своему стройному телу с гибкими и хорошо сложенными членами — полныезавлекательного, чисто женского изящества позы.

Для этого превращения молодому человеку не понадобилось никаких особых усилий. Оно совершилось быстро и естественно, по какой-то тайной, в сокровенных уголках его души скрытой склонности и предрасположению. Это просто объяснялось тем, что еще в средних классах закрытого коллежа, у отцов иезуитов, на подобный порок Жиля соблазняли старшие ученики и не по врожденной испорченности своей он ему отдавался, а лишь для того, чтобы не лишиться тех развлечений, на которые его не допустили бы они, в случае его отказа, так как в душе он был лишенный всякой энергии и тени самостоятельности трусом. Выйдя из пансиона, он с презрением и отвращением вспоминал свою тамошнюю грязную жизнь и даже мимолетно не мелькало у него желания вернуться к порочным навыкам юности.

Но... зерна разврата запали глубоко в душу и ждали лишь благоприятных условий, чтобы дать обильный плод...

Кроме того, он слишком долго, все свое детство, провел среди женщин. Его сестры, хозяйки дома, нисколько не считаясь с вечно сумрачным и сдержанным отцом, наполнявшие весь дом веселым гамом и смехом, свято исполняли всякий малейший каприз ребенка и воспитывали его, как девчонку. Слишком часто причесывали, слишком кутали, слишком с ним нянчились и баловали его. Всегда держали его при себе, почти не выпуская из своего будуара, слишком берегли свое ненаглядное сокровище... Обожая, в свою очередь их он невольно перенял все их привычки, копировал их манеры, и, так как всё в них восхищало, ему передались все их вкусы и всё то женское изящество, которое так несвойственно мужчине и в окружающих вызывает даже раздражение.

С самых первых дней своей жизни до пансиона он был окружен атмосферой нежной женской ласки, женское начало словно пропитало все его существо.

Впоследствии, когда у него завелись любовницы многих из них, влекла к нему, в сущности, именно эта женственная мягкость его характера, они видели в нем свои собственныеиндивидуальные черты и родство натур.

Как другие обращаются к своим любовникам ласкательными именами: „мой милый мальчик” или „котик”, так женщины, которых он знал, неизменно звали его „моя плутовка”, „моя милая девочка” и одна женщина, скорее волнующая и странная, чием красивая, оставила в сердце Жиля глубокий, неизгладимый след.

Она была чем-то средним между изнеженной гречанкой и суровой амазонкой. Анализ этой сложной натуры, смеси женственной слабости с почти мужской силой воли, дал бы любопытный материал для психолога, до того во всех отношениях она была замечательной, исключительной женщиной. Достаточно сказать, что Жиль нашел в ней не только чудовищно-испорченное, но и деспотически-властное, в самом грубом смысле этого слова, существо.