Виктор не был сентиментальным. После этих печальных воспоминаний мысль его все чаще возвращалась к той, о которой теперь он начинал безумцу страстно мечтать, о её женской ласке, которой он теперь, увы, был лишен. Бог знает насколько. Забывались все отрицательные стороны этой женщины, ссоры и её попреки, в памяти оживала интимная жизнь с нею, раздражающие представления обладания еёмолодым телом, супружеские ночи в одной постели...

Под этим ослепительно ярким или изредка пасмурным небом тропиков это было настоящей мукой вдруг, на долго? отбывавшей у него охоту к труду и обрекавшей его, как затравленного, испуганного и гонимого зверя, на бесцельное бегство по дремучим лесам и бескрайный степям острова.

С тяжко бьющимся сердцем, стучавшей в висках кровью, воспаленными похотью глазами, весь во власти соблазнительно сладострастных видений, он постепенно все больше и больше становился жертвой навязчивой идеи, пожиравшей его чувственным огней. Все его до последней степени напряжённые чувства настойчиво искали исхода, удовлетворения, разряда...

Из самолюбия он себя сначала сдерживал перед Жилем.

Этот грубый и властный человек презирал женщин в душе и сознаться в том, что именно их то ему и не хватало, что отсутствие их сводило его с ума, казалось ему страшно унизительным. Но настал однажды день, когда молчать он дольше не мог, когда это стало слишком невыносимо. Для его экспансивной натуры было двойной мукой страстно мечтать о чем-нибудь и не поделиться с кем-нибудь своими мечтами. И он поборол свое самолюбие...

Как человек, в душе которого большой грех или преступление, в котором ему и хочется, и стыдно сознаться, как кошка, ласкающаяся у ног хозяина, в ожидании, что ее погладят, и Виктор начал осторожно искать предлога к разговору на эту тему, чтобы дать понять товарищу, о чем он так неотступно думает.

Жиль понял это по его, полным страдания взглядам и по его бесконечно сокрушенным вздохам и вынес убеждение, что в эти последние дни с его Виктором творится что-то неладное, что он переживает какую-то тяжелую муку.

Но сам предлагать вопросов не решался из боязни быть ложно понятым, из деликатности, свойственной человеку благовоспитанному и, хоть заинтересован он был до чрезвычайности, ни малейшего намека на мучившее его любопытство не подавал, не делал первый шага, чтобы вызвать товарища на откровенный разговор, ограничившись лишь особо внимательным и предупредительным к нему отношением…

Со стороны, действительно, можно было подумать, что печальные вздохи и скорбные мины Виктора его нисколько не интересуют, до такой степени он мало обращал на них внимания и равнодушно занимался своими обычными хозяйственными делами.

Так дольше не могло продолжаться и, в один прекрасный вечер Виктор, в тоскливой позе сидя у костра, сбросив с ресниц набежавшую слезу, задушу хватающим тоном, словно ни к кому не обращаясь, наконец, выронил:

— Если так долго будет — я сдохну!..

— Что так? — с замиранием сердца спросил Жиль.

— Жена из головы не выходит!.. Сколько я ни боился, не дает она мне покоя! Это уж слишком!.. Ни днем, ни ночью нет от этого передышки! — Заговорил он горестно.

— Понимаю! — перевел с него взглядЖильсочувственно кивнув годовой. — Понимаю!.. Дети…

— Ничего не дети почти грубо перебил его моряк. — Разве я сказал дети? Что? Если яо жене говорю, при чем тут дети? Это совсем другое дело... Бабу бы мне теперь свою, вот что! — сделал он руками жест, словно обнимая кого-то. — Ведь мужчина же я, чёрт меня возьми совсем! — выкрикнул он и крепко сцепил пальцы. Глаза его дико сверкнули и налились кровью. — Да! Не тряпка кая, а здоровый мужик! Сорок тысяч дьяволов! Мне бабу нужно, а коли её нет, так это не жизнь, а навоз, вот что! — вскочил он, как разъяренный бык и, понурив голову, принялся свирепо шагать взад и вперед по площадке.      

Жиль отчаянно вспыхнул.

—Н... н... ет, — замялся Жиль. — Иногда я и сам об этом подумываю...

—Ах ты, иезуит этакий! — вскричал моряк в каком-то восхищении.— А товарищу ни гу-гу! А?

На самом деле Жиль до этого совершенно не чувствительно переносил половое воздержание, но, наблюдая за Виктором, начинал догадываться, что и на ней самом оно скоро должно отозваться болезненно. Впечатление это и догадка усилились, когда моряк с возбуждением, обычным своим сквернословием и не стесняясь в выражениях, стал жаловаться на проснувшийся в нем чувственный голод. То, чему своими выражениями он не умел придать драматической формы, он дополнял весьма недвусмысленными жестами. Говорил он, то полузакрыв глаза и неподвижно уставившись в тлеющее угли костра, с неприятным грубым лицом, то понижая голос, и тогда в его шёпоте слышалась дикая страсть, сказывалась определённая животная похоть.

После этого разговора Жиль чувствовал какую странную расслабленность. Весь следующий день, пока с работы не вернулся Виктор, у него из головы не выходили те грязные выражения, которые он слышал от своего товарища накануне; те развратные циничные жесты, которыми тот обильно уснащал свою речь страшно раздражали его чувственность и интриговали его. Жиль смаковал их и даже находил в их какую-то своеобразную заманчивую прелесть.

Ни Жиль, ни Виктор не были чувственно извращенными людьми, но сытная пища, постоянное пребывание на чистом воздухе, тропическая жара и полунагое тело обоих делали свое дело, медленно, но верно будили чувственность обоих.

Виктор был в восторге, словно исповедь перед товарищем на самом д еле принесла ему облегчение. Носить в себе затаенные сомнения, укоры совести и вообще внутренние переживания, не поделившись ими с кем-нибудь,—не дано ограниченным людям. Боль, которую они чувствуют от таких психических эмоций,теряет свою остроту, если их кто-нибудь с этими людьми разделяет, когда ее они могут кому-нибудь высказать.

И от резкого, продолжительного,определенного ощущения недовольства своим положением, Виктор пришёл к целому ряду быстро сменявшихся, но именно благодаря своему крайнему разнообразию, менее мучительных и горестных воспоминаний.

Не боясь оскорбления своего самолюбия со стороны Жиля, теперь, в особенности, по вечерам, когда его особенно мучили чувственный желания, он стал распространяться уже не об одной своей жене, а обо всехтех женщинах, с которыми он бывал в мимолетной связи во всех странах мира, во всех портовых городах, куда забрасывала его судьба. Его воспоминания были окрашены своеобразной грубой поэзией, но, несмотря на прикрасы, которыми он хотел смягчить эту грубость, нет-нет, да и проскальзывалинамеки на разные его подлые проделки с этими несчастными женщинами. Там он не платил им и удирал, воспользовавшись ими, не имея ни гроша в кармане, там не остановился перед побоями, там подсунул фальшивую бумажку... Из его рассказов можно было заключить, что грязные чувства и намерения частенько руководили этим дикарем-европейцем. От его излияний несло ядом, болезнями, игральными притонами, китайскими публичными домами, чайными домиками Японии, дешевой музыкой граммофонов и больше всего— алкоголем. Кое где предательски мелькал и клинок матросского ножа. И над всей этой картиной — копоть догорающих масляных ночников в грязных клоаках разврата, гдеопустившиеся, подлыеалчные и безобразныежелтокожие и черныепроститутки, мимикой устанавливали себе цену за любовь, на всех языках выклянчивали себе угощение.

— Кровяные колбасы—эти бабы, ничего больше! — с горечью закончил Виктор. — То ли дело наши? Возьми ты нашу рас последнюю девку — в сравнение с этими коровами — прямо ангел чистоты иневинности...

Жиль кивком головы согласился и с этим, хотя ни малейшего представления о цветных женщинах не имел.

Неловко и тяжело замолчали.

Вдруг моряк вполголоса начал:

— Впрочем, была у меня одна... Эх, негритяночка же, я тебе скажу! Вот шикарная давка!! Ростом — крошка... В Джибути я с ней снюхался Огонь, понимаешь!.. Не забыть мне этого чёрногодьяволенка!.. Несло от неё клопом невыносимо, вся лоснилась от сала... Но это ничего, даже лучше!

А персть какая!.. Груди, можешь себе представить, во какие!.. Ты, сингалезок, на фотографиях, поди, видел?

Он так живо, с такими интимными деталями описывал её тело, её страсть и манеру отдаваться, словно из мира давно забытых теней воскресала перед Жилем во всём своем сладострастном бесстыдстве эта жалкая женщина.

Виктор не спускал глаз с лица Жиля и тот мог следить, как в них то пробегали злые огоньки, то вспыхивал мягкий пламень животной чувственности. Когда Виктор, опустив голову и в волнении отчаянно грозя почти, заговорил об интимных подробностях своих ночных оргий с ней, Жиль словно неумышленно и понемногу отодвинулся от яркого огня костра и был рад скрыть выдававшее его волнение, отражавшееся на его пылавшем густым румянцем лице.

Этой ночью он спать совершенно не мог. Раздражающие картины самой скотской любви, с грубой художественностью и реализмом только что нарисованные его товарищем, окончательно раздразнили дремавшую в нем чувственность и разбудили скверные инстинкты спящего в каждом из нас зверя. В очаровании своей бесстыдной наготе вставало перед ним это женское тело, несомненно, опытное во всех видах сладострастия и искушенное в соблазнах. Он явственно видел, как бьется оно в сильных руках его товарища, как сластолюбиво извивается от пожирающей его животной страсти, по прихоти Виктора, как послевысшегочувственного наслаждения, которое он ей давал, парализованное, падало её гибкое и сильное тело... 0н и жалел эту женщину, с которой Виктор обходился, как с животным и в то же время, сам того не знавал, невольно завидовал тем чувственным наслаждениям, которые она переживала с ним.

Какое-то всеми отверженное и по профессии своей беззащитное существо и то познало ласки Виктора, пусть грубые и, по меньшей мере, полупрезрительные и небрежно-властные, но о которых Жиль, в одиночестве своем, так страшно мечтая и к которым так безуспешно стремился...

„Если б я был на её месте!.. Если бы я былженщиной! “— мечтал он в эти глухие ночные часы.

Эта дикая, с виду, мысль была у него вполне, однако, естественным плодом его женственно-мягкого воспитания, полученного в исключительно женском обществе, результатом его слабовольного характера, его почти девичей застенчивости. В этом диком представлении он не находил ничего противоестественного…

Представляя себя в уборе из пышных и ярких тропических цветов, в ожерелье из разноцветных раковин, с перьями на голове в роли любовницы страстного Виктора, он находил свой образ таким привлекательным, свой облик столь похожим на женский, что одна мысль о таком маскараде повергала его в какое-то чувственное, изнеможете и свойственную лишь женщине слабость.

Воспаленная фантазия его услужливо рисовала ему уже картины совместной со своим возлюбленным жизни на этом острове в очаровательной праздной и неге. Какое дивное это было бы наслаждение! Как вереницы белоснежных голубей на чистом жарком небе, так мелькали бы месяцы их интимной близости и безмятежной жизни и так скоротали бы они, может быть, целые годы их невольного изгнания. Икто знает, не пожалел ли бы он, если бы пришлось уехать отсюда когда-нибудь?

Теперь Виктор успокоился. Лучше сказать, ему надоело жаловаться попусту и понемногу он прекратил свои причитания. Он замкнулся и по-прежнему снова почти совсем перестал говорить с Жилем. Хотя Жиль всеми силами избегал всякого повода к ссоре моряк день ото дня становился раздражительнее и грустнее. В этом Жиль убеждался неоднократно по его постоянным сокрушительным вздохам и постоянному дурному настроению духа. Виктор не переносил теперь ни малейшего противоречия и говорил с товарищем лишь грубым, ворчливым тоном, обращаясь к нему постоянно с нескрываемой иронией, совсем забытой Жилем в последнее время и так больно задевавшей прежде его самолюбие.

И странное дело! — эти грубости почему-то перестали терзать Жиля. Они теперь отзывались в его душе каким-то нежным эхом, вызывая в нем больше сострадания к товарищу, нежели оскорбления... Когда Виктор касался, например, своей излюбленной темы и начинал резко отзываться о его происхождении и родных, Жиль уже не находил новых возражений на эту колкую критику и в резкостях Виктора многое находил даже справедливым.

Это молчаливое одобрение заставляло молодого человека одновременно и краснеть за себя и почему-то радовало. Если в глубине своей совести он и презирал себя за это, то каждая улыбка Виктора, польщённого этим молчаливым согласием с его подчас возмутительными суждениями, казалось, сторицею вознаграждалабесхарактерного Жиля за весь его позор. Каждый благосклонный взгляд Виктора, пойманный им на себе, делал его счастливым, каждая его похвала или фамильярное похлопывание по плечу приводили его в восторг.

Так от одной уступки к другой, шаг за шагом, теряя постепенно последнюю тень своей индивидуальности, но наслаждаясь этим, как религиозный изувер своими страданиями, Жиль дошел до полной нравственной низости, до полного рабства и безвольного, беспрекословного подчинения, чем немедленно воспользовался его товарищ. По характеру — деспот и ничем не сдерживаемый, в конце концов он стал чрезвычайно требовательным и взыскательным. Ни о какой снисходительности по отношению к Жилю речи уже не было. Он стал корчить из себя какого-то повелителя и владыку.

И это было бы полгоря, если бы воспитаниена его распоясавшееся самодурство налагало какие-нибудь узы. Но ему не только не хватало воспитания, но душе он принадлежал к числу тех людей, которые всю жизнь вынужденные подчиняться кому-нибудь становятся жестокими самодурами, получив вдруг, власть над другими, в них просыпается инстинкт?! безапелляционному господству. Место разумных доводов заступили у него брань и грубость, ставшие обычными при всяком разговоре с Жилем.

И в скором времени он дрожал перед каждой недовольной гримасой Виктора и окончательно терялся при малейшем признаке его гнева.

Первым делом моряка теперь, по возвращении с работы, вечером, было тщательно осматривать порядок в пещере и Жиль хорошо знал, что в большинстве случаев не миновать ему целого ушата самой грубой ругани по всяким пустякам. То гвоздь был слабо вбит в стену, то кухонная посуда не была достаточно чиста или провизия казалась ему недостаточно свежей, или постель плохо прибрана.