На другой день, оставшись один, он робко и не уверенно стал подбирать подходящий материал для починки в куче принесённого Виктором тростника. Стебли его, из которых соорудил себе эту хламиду Моряк были связаны между собою тонкими и гибкими лианами, которые, высыхая, разумеется, легко ломались Осмотрев работу Виктора внимательно, Жиль решил, в порванных местах заменить их тонкой бечёвкой. Каково же было его удивление, когда, против его собственного ожидания, работа вовсе не оказалась такой хитрой, пошла она быстро и результат её, в общем получился весьма удовлетворительный: плащ не только был превосходно починен, но стал много прочнее Первая его задача была выполнена, быть может, хоть и не очень искусно, за то в доброй воле, охоте и добросовестности новому портному отказать было никак невозможно.

Вернувшись с постройки, Виктор сейчас же заметил свой плащ починенным, вынес его из пещеры на солнце и долго, и внимательно его разглядывал.

— Вот видишь! — сказал он, вернувшись, добродушным и столь редким у него в последнее время тоном.—Вот видишь, мантия-то моя, как новая; пожалуй, даже, лучше!.. Значит, коли ты захочешь, вовсе уж ты не такая дрянь, как ты о себе воображаешь! Починено в аккурат!..

Молодой человек вспыхнул от удовольствия при таком необычайном комплименте: так скуп был обычно на похвалу Виктор по его адресу. Он смотрел на копошившегося у костра товарища и любовался своей работой с некоторой гордостью и радостью при мысли, что отныне никто, как он, Жиль будет одевать Виктора.

Словно человек, долго мучимый тяжкими угрызениями совести, теперь он радовался, получив, наконец, возможность успокоить ее, начав выплачивать, лежавший на нем долг. Не мог же он, в самом деле, сидеть вечно, сложа руки, и, хотя деятельность эта всё-таки была ему не совсем по душе, между ним и Вик тором, как ему казалось, не было уже того неравенства, той прежней пропасти, за которую тот имел право третировать его, как тунеядца. Услугу Виктору он, ведь, оказал сейчас же, как только тот попросил его. Впереди ему уже мерещился целый ряд подобных услуг, и он начал мечтать о том, чтобы такое сделать, чтобы заслужить такую же ценную похвалу товарища, какой он удостоился сегодня, и даже такое, что возвысило бы его в глазах Виктора и чем он, быть может, даже заслужил бы его уважение.

Ведь, не в одной задуманной моряком постройке было дело. В их существовании были и другие нужды, пока всей тяжестью ложившиеся на Виктора: это мелочные „домашние“заботы. Их надо было снять с него. Пока товарищ на работе, почему бы Жилю не облегчить его труд и не взять на себя приготовление пищи, уборку пещеры, починку утвари?.. Всякий труд: и тяжелый, и лёгкий. Опытность в этом у него явится быстро, стоит только захотеть, стоит сделать лишь небольшое над собой усилие и, пожалуй, ему все удастся, он со всем справится...

Жажда деятельности и подъем духа охватили теперь Жиля. Решимость его была твердой, и он горел нетерпением поскорее приступить к делу. Благородный по природе, но робкий, нерешительный он не раз задавал себе вопрос, может ли он взять на себя все эти обязанности и в то же время с жаром мечтал о немедленной помощи Виктору. Мечтал всю бессонную ночь и волновался ужасно.

Вернувшись с работы, Виктор заметил, что постель его аккуратно прибрана, на столе стояла миска с горячим супом, пол пещеры был начисто выметен. Прежнего хаоса, когда многие вещи просто в беспорядке валялись по углам, — как не бывало; все нашло свое место и было в порядке расставлено или развешано по стенам.

Моряк, поглядел на все это, не сказал ни слова, но после обеда добродушно и благосклонно похвал его, хотя прожевать полусырое и, как следует, непроверенное мясо ему стоило не малого труда.

Успехи Жиля, в роли молодой хозяйки, день ото дня становились поразительнее. В течение двух недель он до того весь был поглощен одной мыслью быть чем-нибудь полезным товарищу и этот труд был так ему приятен и увлекателен, что он забывал думать о себе, от прежних печальных мыслей не осталось и следа. Прежде он без отвращения не мог даже дотронуться до убитой дичи или животного, его нервы не выдерживали вида крови и сырого мяса, а теперь он, как ни в чем не бывало, словно он всю жизнь провел в мясной, живо подхватывал брошенную ему Виктором на порог дичь, ловко сдирал с неё шкуру, ощипывал перья, потрошил, резал. Все кухонные обязанности и заботы по хозяйству перешли теперь к нему. Между делом он улучал минуту сбегать к морю и изловить какую-нибудь крупную рыбу, сходить в ближайший овраг за свежим сеном для постелей, или в соседний кустарник за валежником для очага. Единственная тонкая пижама, в которой он спасся во время кораблекрушения, давным-давно висела на нем клочьями, в ней даже не было уже рукавов. Из крепкогоотборного тростника, предварительно как следует обработав его, он не без труда смастерил себе такой же, как у Виктора, плащ и из тростника же, но, конечно, с гораздо большим трудом,—кое какое подобие штанов для себя и товарища, и этот скромный труд нисколько не утомлял его, не был ему в тягость, он не имел ни минуты свободной, ему некогда было скучать, хотя по целым дням он оставался теперь один в пещере, некогда было отдаваться так угнетавшим его прежде мыслям и воспоминаниям.

Временами, вместо отдыха, он взбирался на гребень холма, чтобы бросить взгляд на широкий океанский простор, в надежде увидеть там долгожданное судно, или далекий дымок парохода. Но, увы, с каждым днем надежда эта была все слабее — она неизменно каждый раз обманывала его.

Виктор строил хижину и охотился. Только в самые жаркие часы он бросал работу, около полудня завтракал там же, на поляне, и опять принимался за работу, довольствуясь всего двумя, тремя часами отдыха за весь день. По правде сказать, дичь, в изобилии водившаяся кругом, почти не интересовала его или, во всяком случае, много меньше, чём хижина, постройку которой он и решил довести до конца. С инструментами в руках, в куче щепы, перед натасканным строевым лесом работящий парень с таким увлечением занимался своим делом, что, как и Жиль, положительно забывал о всем окружающем. Изредка он приглашал и товарища поглядеть на свои успехи, но брать в руки заступ либо топор он никогда ему на позволял. Не позволял даже держать бамбуковый ствол, который он тяжелой колотушкой вбивал в землю, как остов для будущих стен хижины.

— Не для твоих это рук! Поди прочь!— ворчливо повторял он. — Убери руки! Живо! Не то по пальцам двину! — грозил он, размахивая громадной палицей, если Жиль делал вид, что хочет ему помогать.

Однажды, поздно вечером, ложась спать, Виктор сказал:

— А, ведь, подумать, словно мы с тобой дома!.. Гляди-ка, там, далеко, степи... И живут они так же, нисколько, пожалуй, не лучше наших... И леса!.. Помнишь, дровосеки, угольщики!..

— Помню. Конечно, помню! Знал я дровосеков...

— И в глаза, поди, их не видывал! — усомнился Виктор.

— Ну, коекого-то видел!.. Определенно, конечно, их не знал. Это ты прав!.. Но в пустынных частях Верхней Савойи, где мне суждено было проживать еще маленьким, помню, им в неделюраз на гору подымали пищу...

—Падаль какая-то, мерзость, а не жизнь! вдруг заворчал моряк, тряхнув головой. — А скажи, пожалуйста, когда это все кончится?—вспыхнул он— Мне этой гадости по горло. И уж из горла торчит!.. Конечно, день да ночь —сутки прочь! Кое-как миришься! Дней у Бога, говорят, много...

—Да тяжело то как для тебя, так и для меня —вздохнул Жиль.

Моряк взглянул на него в упор сердито:

—Ну, твое дело, графчик, совсем другое! Ты совершенно другая статья, — отчеканил он. — Видел ты, скажем, одно свое яблочко, ну одно, другое, третье... Больше тебе и смотреть нечего— все видел! И ничего, все-таки, не знаешь! А поставил бы ты себя на мою линию, когда человек женат!..

— Но и у меня родные!.. Три сестры, отец...

— Говорю тебе — это не одно и тоже, — упрямо твердил Виктор.—У твоих бабенок, если и допустим, что они по тебе тоскуют и в тебе души не чаяли мужья есть, ребята... А кто моей женке бедной да сиротам несчастным поможет?..

Жиль опять заикнулся было о помощи и покровительстве общества.

— Общества? Да! Попал пальцем в небо! Мели больше!.. Не порол бы хоть ерунды! Слушать тебятошно, виконт!—ворчал моряк, видимо обозленный.

Он несколько раз глубоко вздохнул, отмахнулся от назойливо пристававших москитов и молча уставился на красную рожу подымавшейся сморя ис любопытством заглядывавшей в пещеру луны.

Жиль с тревожным любопытством наблюдал за ним. Вот уже в течении целых недель, по однообразию их жизни, казавшихся им долгими месяцами, ничем не нарушалось царившее между ними согласие. И теперь он положительно не мог понять, что значила та неожиданно быстрая смена хорошего настроена Виктора это раздражение, злобные, полный вызывающей, оскорбительной горечи речи. Какие мрачные мысли опять бродят в этой сумасбродной голове?

«Может быть, я невольно чем-нибудь досадил ему» — с беспокойством спрашивал себя молодой человек, стараясь объяснить себе эту перемену. Чтобы проверить себя и уяснить причины тоски, очевидно, напавшей на товарища, и считая ее просто временным капризом, Жиль попробовал было, спустя некоторое время, завязать осторожный разговор на тему, ничего не имевшую общего с их положением, но никакого успеха не имел: моряк угрюмо молчал, либо еле отвечал ему.

С этой волшебно-прекрасной, тихой, удивительно ясной лунной ночи с крупными бриллиантами звезд на темном небе настроение Виктора совершенно неожиданно и резко изменилось. Словно, кто подменил Жилю его товарища.

Теперь Жиль не видел его иначе, как мрачным озабоченным. Он ни о чем не говорил с Жилем, кромесамогонеобходимого, да и то больше с нетерпением подергиваясь или мимикой дополняя скупо роняемые слова. Всякое неожиданное появление Жиля на постройке, видимо, приводило его в большое смущение...

И весь пыл, все рвете к работе у моряка словно Испарилось. После нескольких минут вялой работы, Несчастный со вздохом бросал топор или заступ и целыми часами, словно колода, лежал почти без движения, переменяя позу лишь для того, чтобы переползти в тень, когда жгучие отвесные лучи солнца начинали слишком припекать его.

Порой, стиснув зубы, он рычал, как зверь, и, будто встряхиваясь, с удвоенной силой и злобой принимался за работу. Дождем сыпались тогда кругом щепки, топор летал, как бешенный в его руке, одна за другой из земли вырастали сваи будущего жилища, но через полчаса, он, как сноп, весь обливаясь потом с хрипом в груди, бессильно задыхаясь, падал навзничь и лежал, как мертвый.

Обычно, если он выходил на охоту, ни одна стрела его не пропадала даром. Но сколько теперь птиц и четвероногих, которых он подпускал на выстрел, ускользали от него по его невнимательности или рассеянности прежде, чем он, наконец, настолько овладевал собою, чтобы убить что-нибудь из своего не знавшего промаха лука. В самую лютую жару он шатался по острову, напоминая собою человека, снедаемого какою-то внутренней мучительной болью намеренно физически утомляющего себя до крайности, чтобы усталостью заглушить свою душевную муку. Для него не было тогда никаких препятствий,которые могли бы задержать его в этих беспрерывных странствованиях, где он рисковал получить солнечный удар. Порой он бросался во встречные, преграждавшие ему путь ручьи, переходил их вброд по шею, одновременно утоляя жажду и освежая свое разгоряченное тело.

Есть ли на светекакое-либо другое более относительное, более растяжимое понятие, чем чувство человеческого благополучия и благоденствия?

Чем больше Виктор в своих, полных лишения скитаниях по острову должен был изыскивать средства к поддержанию жизни, тем меньше мысль об этой необходимости могла овладеть им всецело и надолго!

Он проклинал, плакал от неудач, умилялся, но и этих душевных эмоциях воля не принимала заметного участия. Главной задачей его было чем-нибудь утолить голод и, чем можно, скрасить условия своей жизни, безнадежное будущее которой делало его вдвойне несчастным.

Если судьба оставшейся на родине жены и детейбеспокоила его, то достаточно было ему сравнить их судьбу со своею незавидной долею, чтобы весь ужас последней показался ему бесконечно мрачнее, и чтобы перестать о них сокрушаться. Они всё-таки — на людях, а ему ни от кого, кроме как от самого себя, помощи искать не приходится. Теперь, когда в их совместной жизни стало больше порядка, появился даже некоторый относительный достаток, когда над его головой был, по крайней мере, хоть свод пещеры, и часть его наименее обременительных, но мелочных к надоедливых забот взял на себя его товарищ по несчастью, много легче стала для него жизнь, которая в первые недели стоила ему стольких сил и такого колоссального напряжения их, но вместе с этим физическим благоденствием стали просыпаться дурные инстинкты, старинные унаследованные и благоприобретённые навыки гуляки, бабника и картежника, стали все чаще вставать минувшие образы, дразнящие и манящие... Он изнывал под тяжестью тех мучительных желаний,которые лишь временно дремали в его душе и теперь становились особенно жгучими, болезненно-напряженными и невыносимыми, именно вследствие того, что он так долго забывал о них. И прежде всего это были учащавшиеся позывы к табаку, алкоголю и картам.

В дымке воспоминаний все чаще, как недосягаемо-желанное видение, вставала пред ним его низкая темноватая комната в Гавре, где текли его дни рядом с женой, вечно испуганной его грубостью женщиной, теперь столь желанной его сердцу, к которой так стремились все его физиологические порывы. Там сидит она за починкой чулка, а рядом с ней его худенькие, оборванные, очень хорошенькие, словно ангелочки, улыбающаяся дети, всегда с таким неподдельным ужасом прятавшиеся за спиной матери, когда он вваливался домой выпивши. А ведь, они все то лучшее, что только осталось у него в жизни! Его единственная любовь!

С какой силой охватывала его теперь глубокая нежность к этим заброшенным детям, к вечно перепуганной подруге, как казнил себя он за преступное невнимание, как всей душой стремился к ним.Сердце его словно свинцом налитое, тяжело стучало в груди и по утрам, с самого восхода солнца, его движения были как бы скованны непобедимой апатией.