– Ощущение вселенской паузы, – задумчиво поделился Берт утром за столом.

Гостеприимные хозяева, в этот раз из тодошей, мужской линии Карташёвых, приготовили монгольский завтрак: солёный молочный чай, свежие лепёшки, талкан.

Шикарная штука это алтайское толокно! В холодные вечера Наталья Айбысовна часто растирала его со сливочным маслом и звала всю семью (и меня) есть его чайными ложками из одной пиалы. Роскошный десерт к чаю, как по мне – вкусный и питательный!

– Ещё вчера заметил, это место отрицает ход времени. – Берт набрал ложку сытного талкана из пиалы. – Зависаем как в космосе. Для звезды что час, что год – всё одно. Вот приедет сюда кто-нибудь через тысячу лет, а тут – всё то же. Ну, может, на пару хребтов станет больше.

Берт словно поймал моё ощущение! Я и сам – то ли полгода на Алтае живу, то ли сто лет. И покидать это место не хочется. Какая-то аномалия!

Позавтракав и поблагодарив хозяев, мы расселись по машинам, покрывшимся за ночь тонким слоем песка, и всей экспедицией отправились домой, к Улус-Черге.

На выезде из Кош-Агача Инча попросила:

– Берт, подожди, останови здесь!

Выбравшись из машин, мы последовали за ней. Прикрыв ладонью лицо от яркого солнца, Инча разглядывала огромную трещину, протянувшуюся по стене деревенского дома у дороги. Два других дома на этой улице были брошены – стояли без стёкол, с покосившимися стенами.

– Смотрите, следы прошлогоднего землетрясения, – произнесла Инча.

Ещё в Москве я слышал об этом событии. Землетрясение так и назвали – Чуйским. Горы до сих пор потряхивало – пару раз по ночам я просыпался от покачивания кровати на запоздалых афтершоках. Однако воочию последствий этой сейсмической активности до сих пор не наблюдал.

– Большое было бедствие, – рассказала Инча. – Семь с лишним баллов намерили. Эпицентр недалеко от Кош-Агача располагался. Крупнейшее в России землетрясение за последние пару десятков лет. Перетрясло весь Алтай, да и не только!

– Даже в Новосибирске тряхнуло, – добавила Яна. – Около четырёх баллов в городе зафиксировали, люди такого в жизни не видели, перепугались все.

– Что с последствиями? – поинтересовался Вирт.

– Погибших вроде не было, – ответила Инча, – но разрушения, особенно в этом районе, были заметные. Центр Кош-Агача за год подлатали, но кое-где до сих пор люди страдают. – Она кивнула на повреждённые дома.

В молчании, переваривая услышанное, рассаживаемся по машинам.

«Ох, алтайские боги, – вздыхаю я, – ваши силы, смотрю, не только на созидание направляются! Такую мощь контролировать непросто – вроде новую гряду проложить хочешь, красоту навести, – да попутно пару деревень разрушаешь… Людишкам же только смотреть и жаловаться остаётся».

Продолжаем путь вниз, проезжаем знакомую Курайскую степь.

«Эх, мой незабвенный Александе́р! – вспоминал я Сашку Куракина, глядя в окно машины, прислонив голову к стеклу. – Как круто ты катапультировал меня тогда в автостопное путешествие! Как оно поменяло меня тогда! И вот спустя десяток лет я здесь, в тысячах километров от тех примечательных событий. Но имя-то у долины какое! Считай, в честь тебя назвали! Ты и сам заезжай сюда как-нибудь, что ли!»

* * *

До Улус-Черги, судя по карте, пять часов пути. С обедом и небольшими остановками – шесть-семь. В идеале доедем до темноты!

Вниз мы ехали спокойнее, умереннее. Как будто главные эмоции были отданы нескольким важным местам и оставшееся нужно было сохранить в себе.

Останавливались и перемешивались компаниями реже, под конец надоело даже фотографироваться – жизнь не перефоткаешь! Остановившись на минуту в очередном живописном месте, мы выбегали толпой из машин и замирали, словно для группового снимка. Инча без всякого фотоаппарата кричала: «Внимание, птичка, щёлк!», – и мы, смеясь, бежали обратно по машинам.

В дороге Стат с Виртом ставили кассеты с «Ленинградом» и «Люменом». Берт с Машей ловили местное радио. Любопытно было послушать региональные новости про урочище Калбак-Таш, где нашли новые петроглифы (прикольно было бы посмотреть!) и про важность антиэнцефалитных прививок (ими мы как-то не озаботились).

Приглушив магнитолу, Берт поинтересовался:

– Так что, Лёха, как твоя международная корпорация отнеслась к алтайской миссии? Благословили тебя? Прокляли перед уходом?

– Да не знаю, вроде спокойно. Ни то, ни другое. Конторе, мне кажется, по барабану, она своей жизнью живёт. Люди вроде с пониманием отнеслись.

– Я просто в своей Pepsi на одном из мотивационных тренингов рассказал твою историю, народ разволновался. Кто-то решил, что тебе и зарплату продолжают платить, ну, вроде саббатикала. Иначе какой смысл?

– Ничего себе предположения! Было бы замечательно! – засмеялся я. Затем вспомнил сумму, что таяла у меня на счету в Сбербанке, и смеяться перестал. – По большому счёту, на сбережения живу, учительского дохода только на автобус до Горно-Алтайска хватит покататься да на чебуреки по пути.

– Человек из службы безопасности вообще сказал, что по описанию ты на шпиона похож, – заявил Берт. – Не шучу! Говорит: русский чувак после западной конторы и зарубежной стажировки вдруг едет в глубинку, да ещё недалеко от границы. Явно с собой датчики, данные собирает по радиации, транспорту, людям. Кроме того, Байконур рядом, есть за чем понаблюдать.

– Ха, ты серьёзно? – Всё это звучало, наверное, забавно, но я пребывал в шоке от таких откровений.

Инча еле сдерживала смех:

– До этого я только версию про маньяка слышала от деревенских! Прости, Алексей, не говорила тебе, да и зачем? Шпион точно круче звучит! Ха-ха!

Мне было и смешно, и грустно. Я уже почти не парился на эту тему, но она продолжала всплывать независимо от моего желания. Народ и в городе, и в деревне хоть как-то пытался обосновать для себя мои поступки, понять, достроить мотивацию. Было ясно, что фантазия людей не ограничена и каждый мерит своей личной мерой.

Тем временем часы крутили стрелки, спидометры наматывали километры; день склонялся к вечеру, мы приближались к дому. Благополучно пройдя основную часть пути, мы спускались с Семинского перевала к Шебалину!

– Инча, скажи, а что там с этим землетрясением? Что духи говорят? – вдруг спросила Маша.

Я не удивился её вопросу, сам находился под впечатлением от трещин на домах под Кош-Агачем, да и от периодических ночных покачиваний тоже.

Инча помолчала с минуту. Наклонилась к Маше.

– Алтайцы считают, что это принцесса Укока за себя мстит.

– Кто-о-о?

Все трое – Маша, я, и на секунду даже Берт повернули головы, уставившись на Инчу.

– Алтайская принцесса, которую нашли у нас на плато Укок в девяностых. Из древнего кургана учёные выкопали мумию молодой девушки, всю в звериных наколках и в драгоценностях, и вывезли в Новосибирск. Выставили там в музее.

Мы смотрели на Инчу, пытаясь понять, придумывает она или говорит всерьёз. И так всем строгие горные духи запомнились, а тут ещё какие-то принцессы!

Но дочь Алтая шутить и не думала!

– Ей две с половиной тысячи лет. Сохранилась, как говорят, благодаря вечной мерзлоте. С ней вместе шесть коней нашли, захороненных в бронзовой сбруе. Сама была в шёлковой рубашке, шубе, украшениях. Татуировки по рукам: олень с клювом грифа и рогами козерога, какие-то горные бараны, снежные барсы. Знатная была девушка, поэтому и «принцесса». Мы зовём её Ак-Кадын.

– Как, ещё раз? – переспросил Берт, поглядывая на Инчу через салонное зеркало, стараясь не отвлекаться от дороги…

* * *

Автомобилисты ругают дороги за трещины, выбоины, ямы. Алтайских же автомобилистов, едущих по дороге меж гор, подстерегают не ямы, а камни.

Начав курсировать между Улус-Чергой и Горно-Алтайском, я несколько раз замечал на трассе здоровенные булыжники. Уазики-буханки, легковушки замедляли ход и осторожно их объезжали. Камазисты могли пропустить некоторые из камней под днищем. Иногда попадались такие валуны, что и трактора обходили их стороной.

Я, «начинающий» алтаец, забросивший себя из комфортабельной столицы в суровый сибирский край, в первые дни думал, что камни нарочно сталкивают сверху нехорошие люди. Камень упал, машина останавливается, её окружают тёмные личности с ножами и обрезами, вылезающие из-за кустов и лиственниц. Разумеется, нет. Никаких горных разбойников на Алтае не водилось.

Камни скатывались со склонов сами собой. Выветривание, дожди, эрозия… Один раз я наблюдал такой процесс в динамике – несколько свежих камней выкатились рейсовой буханке прямо под колёса!

Потом эти опасные дорожные артефакты убирали.

Вовремя среагировать на такую помеху могли помешать темнота, скорость или машина, едущая спереди.

Как вы думаете, насколько высока вероятность словить персональный камень посреди дороги?

* * *

Выясняя у Инчи подробности о загадочной принцессе Укока, Берт выводил восьмёрку из затяжного серпантинного поворота. Стат на «Рено» держался в полусотне метров перед нами. Тандем держал приличную скорость.

В этот момент я вижу с заднего сиденья восьмёрки, как, не сбавляя оборотов, «Рено» резко виляет: выскакивает на встречную полосу и тотчас возвращается обратно на свою.

Сразу вслед за этим посередине полосы перед нашей восьмёркой возникает порядочного размера камень, можно сказать, валун. И едем мы прямо на него!

Потом мы услышим от Бертыча, что у него было несколько секунд на раздумья: объехать это неожиданное препятствие (как сделал Стат) или пропустить его между колёс (как говорится, сомнительно, но о’кей). Возможно, под впечатлением от внедорожных качеств своей машины, проверенных в рейде по Курайской степи, Берт выбрал второй вариант.

Хрясь!! Ба-бах! Бах!

Наша машина на полной скорости приподнялась на валуне, со страшными звуками пропустила его под дном, затем резко, сотрясаясь, затормозила и развернулась посреди дороги.

Выходим в шоке, смотрим под машину, на дорогу, друг на друга. Ещё чуть-чуть, и можно было бы улететь с трассы под гору!

Осколки камня, разбросанные куски металла и растекающаяся по асфальту лужа масла прозрачно намекали: дальше своим ходом у этого авто ехать не получится.

Вскоре подъехал Стат со своей группой – они заметили, как машина Берта отстала, а затем и вовсе пропала из вида. Всей толпой мы обступили бедную восьмёрку.

– Картер пробил? – спрашивает Вирт.

– Пока непонятно. – Берту требовалось время, чтобы принять новое положение дел (ладно Улус-Черга, до дома в Екате – две тысячи километров!). – Не понимаю просто, откуда этот булыжник тут взялся?

– Снова заводить двигатель категорически не советую, – говорит Стат. – Давай лучше сразу на буксир…

Минут через пятнадцать, переваривая неожиданное происшествие, мы выдвинулись вперёд с выключенным двигателем, на «галстуке» – тросе, прицепленном к «Рено», смиренно тянувшим несчастливую сегодня «Ладу».

Оставшись в тех же машинах, мы все, Берт, Маша и я с Инчей, сохраняли молчание. В воздухе висело нечто большее, чем просто камень, неизвестно откуда появившийся на дороге. Что стояло за ним? Послание, сообщение от высших сил? Или такое событие – не более чем статистика, отражение не лучшего решения, принятого в ответственный момент?

Через час с лишним мы дотянули до Шебалина и пополнили баки в обеих машинах на знакомой заправке. Хотелось надеяться, что когда-нибудь бензин потребуется и раненому авто!

* * *

Выворачивая вслед за Статом с сельской развилки, уставленной штакетником явно избыточных дорожных знаков, и без того расстроенный Берт пробормотал вполголоса:

– Что за бестолковый перекрёсток? Нагородили навигации на пустом месте! Направо – Горно-Алтайск, налево – Монголия, на фига усложнять?

Наступали сумерки, мы пилили по трассе ощутимо медленнее остального транспорта и в Улус-Чергу должны были приехать затемно.

Ну что, пусть и так! Дома нас ждут Евгений Михайлович с Натальей Айбысовной, Женька… Может, и попариться успеем! Да и вообще – ну пробили двигатель, чего в пути не бывает? На такие случаи и выходят в экспедиции на двух автомобилях. Так или иначе, двигатели и машины чинятся, люди живы-здоровы, а это главное!

Примерно с такими мыслями, прислонившись к окну, я смотрел на темнеющие горы и острова леса по склонам холмов, пока не обратил внимание на странное ощущение…

– Слушай, Бертыч, – говорю, – тебе не кажется, что мы здесь уже были?

– В смысле? Лёха, не пугай, и так тошновато.

– Я серьёзно, смотри. – И показываю ему на проявляющийся в сумраке подъём, высокий, затяжной.

Мы все присматриваемся, Берт наклоняется к лобовому стеклу, прищуривается.

– Чёрт, Семинский перевал?! Ты серьёзно?!

Берт смотрит на меня, расширив глаза, Инча с Машей переглядываются, хранят молчание.

– Мы, похоже, не туда из Шебалина свернули, – говорю я. – В горы едем последний час, если не полтора. Вернулись к Семинскому вместо того, чтобы к Черге двигаться.

– Алтай не хочет нас отпускать, прямо-таки вцепился! – прошептала Маша.

Берт замигал фарами тянущему нас «Рено». «Останавливаемся!» – означал сигнал.

Выйдя из машин под темнеющее небо, мы обсудили расклад. Так и есть: каким-то непонятным образом на развилке мы выбрали не то направление и больше часа тянули вверх, в гору, не замечая неверного уклона!

Парни-водители чесали репы, девчонки, оглядываясь по сторонам, удивлялись вслух.

Развернув наш караван, мы направились вниз – к Шебалину и далее к Улус-Черге.

В сумерках в рельефе гор вырисовывались грозные лики – так иногда мне проявлялся тот, на тотемной горе Карташёвых. Но теперь их было много, они смотрели на нас с каждого холма, каждой горы… Нужно было хорошенько проморгаться, чтобы скинуть с глаз это наваждение!

Я провожал их взглядом из окна машины и думал, что из этих событий каждый вынесет своё. Но мне Алтай словно шептал: «Не уезжай, Алекс, твоё время ещё не пришло! Как понятнее разъяснить тебе это?»

* * *

Ладно, мистика мистикой, но жизнь шла в своём темпе: через два с небольшим часа, в полной темноте мы подъезжали к Улус-Черге!

Французский автомобиль почётно выдержал свалившиеся на него испытания и по-международному благородно дотащил до дома легендарное произведение русского автопрома.

Карташёвы встречали нас с радостью, словно вернулись мы не из трёхдневного похода, а из многолетней одиссеи.

– Янка, Инча, мои сестрёнки! – обнимала дочерей Наталья Айбысовна под светом веранды. – Как ранки твои? – Она взяла в руки Янины ладони.

– В порядке, мама. Всё в порядке, – успокоила мать Яна. – Уже, считай, зажило, на второй день повязки сняла, зелёнки достаточно было.

– А ты, Инча моя, как? Я словно чувствовала, что вы сегодня с друзьями возвращаетесь. Ждали с обеда!

Женька тоже переобнял сестёр – такие связи в этой семье, любая другая позавидует!

Вскоре запахло бараньими шашлыками и банным дымком. В этот раз парились легко, без фанатизма. Смывали пыль долгой дороги, но не трогали впечатления – с ними нам жить долгие годы.

После все собрались в натопленной Айбысовой избушке. К гитаре добавили комуз, купленный на Семинском перевале (при первом на него подъёме, ха). Это такой алтайский народный инструмент вроде варгана – при игре прижимают к губам, дёргают за металлический язычок, а ртом меняют тембр и высоту звука. На этой штуке в тот вечер отжигали все, не исключая алтайских сестёр, – и у них по каким-то причинам выходило лучше всех.

Я чувствовал себя вернувшимся в по-настоящему родной дом – так близки мне стали и алтайские сёстры, и Женька, и старшие Карташёвы. Друзья, заехавшие в гости, делали это ощущение ещё более явным.

«Только я окончательно локализовался, – не отпускало меня, – как через месяц в Москву! И что мне теперь с этим делать?»

– Кстати, – сказала Инча перед тем, как мы начали готовиться ко сну, – кто хочет соединиться с алтайской землёй, набраться от неё сил после похода, тот может спать во дворе.

– В смысле, на улице? – уточняет Вирт.

– Именно! – Инча кивает.

– И пример подашь?

– А то!

Она сбегала в родительский дом, выволокла, развернула на весенней траве стёганый спальник. Доложила в него одеяло, белую домашнюю подушку, залезла в этот невероятно уютный кокон и пожелала нам спокойной ночи.

– Сон на алтайской земле, – прошептала Маша. – Буквально…

* * *

На следующий день мы дотянули наш караван до Горно-Алтайска, где Берт почти сразу нашёл мастерскую по ВАЗам. Если бы грохнули двигатель «Рено», проблем точно было бы больше!

К вечеру у боевой восьмёрки был заменён картер, подправлена задняя балка, подпаяна выхлопная система. До кучи заменили фильтры и на всякий случай – свечи. С таким марафетом машина должна была чувствовать себя лучше, чем до алтайских приключений!

Мы поужинали в моей любимой столовой и тепло распрощались. Я обнял каждого из друзей; на чуть подольше прижал к себе Дашу. Наше мимолётное увлечение не подразумевало продолжения, но однозначно добавило этим дням особых эмоций.

Вирт, когда-то провожавший меня с вокзала в Екате в неведомую алтайскую деревню, похлопал меня по плечу:

– Ну что, Лёха, спасибо за всё! Надеюсь, когда-нибудь сюда вернёмся!

Каждый выносил из этих дней своё: яркие впечатления, волнующие воспоминания; некоторые – сокровенные переживания и вопросы…

С этими бесценными трофеями друзья направились в Екатеринбург, а я – домой, в родную сердцу Улус-Чергу.