Переехав в Айбысову избу, я включился в бурлящие вокруг хозяйственные потоки Карташёвых.
Первым делом Наталья Айбысовна провела для меня животноводческую экскурсию, из которой я уяснил, что зимним днём скот стоит в загончиках и беспрерывно ест сено, а ночью ему положено находиться в стайках – необогреваемых домиках. Обогрев естественный: тепло коровьих тел и сено на полу. Перемещение коров между стайками и загончиками осуществляется исключительно под руководством человека: вывод ранним утром, чуть не с рассветом, загон обратно – сразу после темноты.
– Это со стороны кажется простым делом, Алексей. С непривычки с коровами и не сладишь, – рассказывала мне Наталья Айбысовна (на минуточку, директор школы), заводя двух меланхоличных бурёнок в их ночные бунгало. – Кормим их, поим, чистим при необходимости. Летом они в долине пасутся. А у хозяина другая задача – заготовить сена впрок. Сенокос держим в голове где-то три месяца. Накосить придётся много: за зиму корова съедает рулонов десять сена – считай, четыре-пять тонн! Что недокосил – докупать у совхоза или соседей придётся.
Вскоре я научился не только вычищать из стайки навоз, выпускать коров, но и управляться с коровьей кормёжкой – набрасывать им этой питательной сухой травы. От заготовленных в отдельном амбаре рулонов отрывал вилами дневную норму и подавал рогатым.
Той весной в коровьем семействе Карташёвых прибыло: появились два телёнка, коричневый с белыми пятнами и рыжий. Первый – мощный, богатырского сложения, второй родился недоношенным – поменьше да поболезненнее. Так и росли оба, со временем выровнялись!
Вдобавок в мои новые обязанности входило периодически подкармливать овчарку. Как минимум для того, чтобы собака признавала меня своим. Однажды мы с Натальей Айбысовной, прихватив собаку, бегали по долинам и взгорьям (тем самым, что так красиво выглядят из спальных окон дома), разыскивая удравшую отару овец.
Дело было так. Ближе к вечеру ко мне в избушку заглянула взволнованная Наталья Айбысовна:
– Алексей, помогай! Скоро темнеть начнёт, а наши кудрявые не возвращаются, не могу найти. Пройдёмся вместе, может, ты молодыми глазами их высмотришь.
Карташёвская отара, голов в двадцать, обитала в отдельной от коров огородочке под крышей. Рано утром их выгоняют, днём они сами себя выпасают, а вечером самостоятельно возвращаются. Вроде бы не глупые – дом свой знают. Но, возможно, горный воздух свободы сказывался или ещё что-то – случалось, в положенный предсумеречный час они не возвращались.
Весь тот вечер мы с Натальей Айбысовной и собакой бегали по лугам и пригоркам. В резиновых сапогах, все в грязи, язык на плечо – так примерно мы выглядели. Овцы белые, их надо высматривать в вечерней полутьме – где там на тёмном фоне белеют точки… А вокруг долины, горы – одна в другую, как на картине, переходят до горизонта. Забегаешься!
– Наталья Айбысовна, а что делают, если овцы не отыскиваются? – интересовался я, пока мы быстрым шагом двигались к очередной горе.
– Последнее средство – вызывать вертолёт, – отвечала она, переводя дыхание на небольшом перевале. – Стоит это о-о-очень много денег. До такого лучше не доводить. Но если за ночь отару не вернуть, считай, пропала. Овец могут украсть – увести в соседнюю деревню какую-нибудь, или, что хуже, волки могут порезать.
Своих беглецов мы обнаружили на дальней гряде, что от дома во втором ряду гор, – вольнолюбцы забрались довольно высоко! Затихли на склоне, прятались перед надвигающейся темнотой.
В этот раз обошлось без вертолёта.
В пределах своих способностей я помогал Наталье Айбысовне по хозяйству и поражался тому, как местные женщины умудряются быть учителем, матерью, готовить на семью еду, бегать за овцами и держать коров с телятами и куриц с цыплятами. Встать пораньше, этим насыпать, тем добавить, яйца собрать, навоз вычистить, семье улыбнуться, на работу не опоздать…
Тренироваться такому, по-моему, надо прямо с детства. С рождения. А так, примеряя на себя эту жизнь в двадцать семь, чувствуешь себя, страшно признаться, жалким слабаком!
Там, в доме Карташёвых, я окончательно понял: даже теоретическая моя идея приземлиться в деревне требует переосмысления. Остаться в том неподготовленном виде, в каком я существую сейчас, – слишком суровый вызов городскому жителю-белоручке.
Тут надо полностью переключаться, как тот же Валерий, сжигать за собой мосты, переводить жизнь на новые рельсы – надолго, если не безвозвратно. На такое потребуются силы, средства, не говоря о желании. В деревне ты выживешь, имея солидное хозяйство. А если нет ни навыков его вести, ни денег на обзаведение – не впишешься в этот быт, засохнешь с голоду, замёрзнешь.
Да и моей учительской зарплаты не хватило бы на поездки в Горно-Алтайск, баню, коржики и прочее. Приехал бы сюда без денег – и месяца бы не протянул!
Для долгосрочного обустройства здесь нужно ставить дом, заводить овечек и коров. Найти жену, которая будет тебя любить, и не чураться домашнего хозяйства. Наконец, должна быть какая-то дельная работа – собирать кедровые шишки в промышленных масштабах, водить КамАЗ, заведовать лесопилкой. Что-то, приносящее денег побольше, чем труд учителя.
Учительство тоже можешь себе оставить – как хобби. Как говорится, «для души».
Устроившись по соседству, я постоянно видел членов большой семьи: Евгения Михайловича, Наталью Айбысовну и Женьку, который часто приезжал из Горно-Алтайска. Тут-то я и вспомнил, для чего изначально предназначался мой лэптоп!
Так в доме Карташёвых открылся неформальный видеосалон! Вечерами я приходил в основную избу с ноутбуком, раскладывал его на столе в гостиной комнате, мы делали чай, рассаживались с кружками на диване и смотрели кино. Семейству, особенно его главе, зашла трилогия «Властелин колец», вышедшая пару лет назад. Мы пересмотрели все её длиннющие серии (понятно, в русском переводе).
После нескольких таких вечеров Евгений Михайлович жаловался в шутку, что ему орки по ночам снятся – как он с ними рубится… Хорошо, что одолевал!
Однако приехал я на Алтай не в качестве клубного киномеханика. Допущенный в круг алтайской семьи, я очень хотел послушать бывалого местного человека. Стоило Евгению Михайловичу открыть рот, я весь обращался в слух и всячески демонстрировал интерес к его жизненным историям.
Старший Карташёв рассказывал, как собирают кедровые шишки. Правильно собирать их одним из двух способов: подбирать упавшие, созревшие, то есть паданку, или, залезши на кедр, сбивать шишки шестами. Применять колотушки, штуки вроде деревянных кувалд, нехорошо: такой колотьбой шишкарь избивает дерево, разрушает его кору.
Глава семьи рассказывал, как готовят на дрова деревья – в идеале сухие, на которые показывает лесник. Но, бывает, пилили и живые, если сушняка не хватало. Только выстаивать такие заготовки в поленницах потом чуть не год приходится.
Отдельно погрузились в тему лесных ночёвок: в бытность молодым Евгению Михайловичу, начинающему старателю, доводилось ночевать в лесу на охоте. Снежного барса в горах перед закатом видел!
Медленно смакуя чай с мёдом, Евгений Михайлович поднимал глаза на жену, затем на меня и говорил:
– В ту ночь было дело: видел я над лесом тарелку.
– Тарелку? – не понял я.
– Летающую.
– НЛО?
– Вот-вот. Голубоватую такую. А в центре серебристую. Круглую. Такую гладенькую. С дырочками по краям. Вроде перфорации. И светятся несильно так дырочки. В полной тишине. Вот ни звука! Был бы фотоаппарат – заснял бы.
– Отец, прямо думаешь, пришельцы на Алтай пожаловали? – Женька, думаю, слышавший эту историю не раз, всё же уточнял.
– Всякое может быть. Здесь ведь края-то какие?
Он замолчал, выжидательно глядя на меня. Мне на ум ничего не приходит. Ок, сдаюсь.
– Не знаю, Евгений Михайлович. Не доводилось слышать историй об алтайских пришельцах.
– Рядом Байконур! Наши летят оттуда, а не наши могли бы туда.
Евгений Михайлович допивает чай и уносит пустую кружку на кухню. Возвращается на диван, продолжает:
– Наши ракеты, когда летят, ступени свои сбрасывают тут, над Алтаем.
– Так они в здешних лесах падают?
– Падают. Все говорят, что тарелки в небе – последствия запуска ракет. Не бывает вроде как инопланетян. Но когда видишь, как она, голубенькая, над башкой крутится-вертится, огоньками мигает…
Мы молчим, каждый думает о своём.
– Ракеты – плохо для земли и людей, – подключается Наталья Айбысовна. – Учёные говорят, что их топливо – страшный экологический загрязнитель. Губят наш Алтай. Экологию убивают, да и болезней больше, чем по стране.
– Уголь, – откликаюсь я, – не слабее ракетного топлива природу загрязняет!
– Каменным углём мы топим, твоя правда, – возвращается в беседу Евгений Михайлович. – Но только по деревням немного его коптит, людей-то мало. Здесь не Горно-Алтайск или Бийск тот же, что все в дыму. Уголь и я вожу. А без него куда зимой? Околеешь враз.
Он поставил кружку на стол рядом с ноутбуком, откинулся на спинку дивана.
– У меня вон КамАЗ полноприводный, в некоторые деревни другой вообще не пройдёт. Вот я на нём каменку и доставляю по сёлам – с раздачи в Майме. В Тюнгур, Усть-Коксу, Акташ. В Кош-Агач этой зимой заезжал. Развозим в сезон, по северному завозу это называется. Государство мне платит за командировки – так и зарабатываю. Осенью и зимой возим – до весны люди на нём живут. Покуда уголь есть зимой, есть и уроки в школах.
– А дрова? – спрашиваю я.
– Если бы только дровами топили, давно никакого леса не осталось бы.
Не менее интересным деревенским премудростям меня учил шестнадцатилетний Женька.
Городского человека, попавшего в деревню, по воле ли судьбы, по собственному ли хотению, учить жизни можно и нужно. Как устроен городской человек? По своему опыту знаю: мне бы всё готовое, да поскорее! Привык я покупать сервис и жить на полуфабрикатах! Деревня же – среда вертикального производства. Сделай сам – вот девиз сельского человека.
Горожанин не застрахован в деревне от глупостей и ошибок, сотворённых по незнанию. Поэтому не грех поучиться у местного парня, пусть он и моложе на десяток лет.
Я, например, вполне допускал мысль, что печь растапливать можно с применением бензинчика – плеснуть на дрова да чиркнуть спичкой. Женька на это сказал:
– Для начала провоняешь бензином. А если особенно повезёт, без бровей останешься, да и дом спалишь.
– Да уж, – согласился я, – такие уроки лучше на чужом опыте проходить!
Младший Карташёв научил меня орудовать лёгким топориком – откалывать от поленьев лучинки. Показал, как складывать их колодцем в топке. Вместо бензина вручил берёсту. Поджигать её проще, чем бумагу, а горит она сильнее и намного дольше.
Женька же показал мне, как размахиваться колуном и куда бить по чурбаку, чтобы колун не отскочил и чтобы сэкономить силы. Бить следует в треснутые участки или меж сучков; не стоит бить в середину окружности, надо бить по торцам.
Горожане воображают топор для колки дров с остро наточенным полотном, а деревенские от такого предположения лишь смеются. Колун тупой и тяжёлый. И потому дрова не рубят, а колют. Полотно у колуна тупое потому, что острое из чурбака не вытащишь – застрянет.
Другая важная тема – поддержание печки в рабочем состоянии. Я знал, что печку нужно регулярно обмазывать, чтобы не угореть от дыма, просачивающегося в комнату через щели. Но замес извести, которым я пользовался, как объяснил мне сын Евгения Михайловича, – не лучший вариант. Надёжнее применять жароустойчивую глину, промазывая ею щели в глубину, – и только потом покрывать стенки и трубу известью для закрепления глины и заодно для косметического эффекта.
За неделю жизни в Айбысовой избушке я успел капитально обработать глиной свою печку и помочь с этим же в основном доме.
Благодаря Женьке погрузился я и в суть банного ритуала. По-настоящему осознал, что такое баня на Алтае и в деревне вообще.
Банным днём измеряется неделя, он – как отметка в календаре, точка отсчёта оставленных позади дней, момент отдохновения, начало следующего цикла.
Карташёвы протапливали баню по субботам.
Этот особенный день включал в себя целый комплекс мероприятий, собирая безусловное внимание всей семьи: по субботам стирали одежду, парились, купались – трудились и получали удовольствие! Невзрачное на вид строеньице со скошенной крышей и металлической трубой, приткнувшееся с краю двора, становилось центром Вселенной, посвящённым воде, чистоте и здоровью.
Поселившись у Карташёвых, я перестал мыться в бане в Горно-Алтайске и пользоваться городской прачечной; подключился к деревенскому банному ритуалу – от стирки одежды в тазиках до помывки в растопленной парилке с берёзовыми вениками.
Если раньше Женька единолично таскал воду для бесчисленных банных дел, то теперь ему помогал я, обитатель Айбысовой избы. Воду брали из родника, с которым я познакомился в первый свой деревенский день. Сколько же ходок я натопаю к нему в ближайшие месяцы! На баню, подтапливаемую весь день, чтобы через неё могла пройти большая семья, уходила уйма дров, воды и времени!
Пребывание в бане – акт экзистенциальный. По сути, в местной жизни баня означает не меньше, чем печь. Но к огню здесь присоединяется вода! От бани зависит жизнь и здоровье, она не терпит суеты, но требует внимания и труда.
Ну а если про настроение – банный день всегда праздничный! Время для того, чтобы стать чистым и лёгким. С бонусом в виде партии свежей одежды! И затягивается такой день, как и положено празднику, нередко до ночи.
Начнём со стирки. У неё бывает два цикла: большой и малый.
К большому циклу готовятся за неделю, к участию приглашают всех членов семьи.
В назначенное утро приносятся дрова и растапливается металлическая печка. В баке греется вода. Женька носит родниковую воду, я таскаю вёдра с ним на пару. Евгений Михайлович по возможности помогает.
В баню на весь день забирается Наталья Айбысовна, если Инча в деревне – то с ней. Идёт стирка накопившихся вещей: штанов, свитеров, рубашек, даже курток, когда необходимо. Распаренные женщины стирают и полощут одежду в оцинкованных тазах, переливая воду из принесённых вёдер. Подбрасывают дров в топку, чтобы производство горячей воды не прекращалось.
Пока процесс не закончен, стирающим не рекомендуется выходить из бани: влажным и распаренным вмиг простынешь!
Воды для стирки и полоскания требуется много, бывает, для поддержания беспрерывного процесса не хватает и пары вёдер за ходку. Поэтому особо тренированные товарищи вроде Женьки за одну доставку ухитрялись приносить три ведра: два на коромысле через плечо плюс одно в свободной руке. Я попробовал раз – облился, расплескал половину, остановился на двух как своей норме.
Если мужчины в отъезде или на работе, воду таскают женщины. У Карташёвых это относилось к крайнему случаю – расчёт всё же на мужчин, так как работа тяжёлая. Это одна из причин планирования банной стирки на выходные – все члены семьи должны быть свободны от прочих дел.
Большой цикл продолжается примерно с часу дня до семи вечера и перемежается короткими перерывами для водоносов и прачек. Такая крупномасштабная стирка запускалась Карташёвыми раз в пару недель.
Малая стирка устраивается, если одежды на большой цикл ещё не накопилось, но в корзине с бельём уже есть что-то из «срочного и важного». Такая стирка в тазиках занимает примерно полчаса, и предваряет еженедельную банную помывку. Но и на неё тратится уйма воды! Например, для «быстрой» стирки одного своего свитера я расходовал четыре ведра холодной воды и дополнительно горячую воду из банной печки.
Попробуйте теперь со всеми этими ритуалами представить цену чистой вещи в деревне!
После многочасовой стиральной прелюдии мытьё себя любимого в бане становится необходимостью и одновременно ярким событием, играющим на самых звонких струнах тела и головы!
Роль главного банщика поручалась Женьке. Практикуясь со старшим Карташёвым с самого детства, он превратился в знатного специалиста, а я был только рад перенимать бесценные знания.
Само банное строение было небольшим и простым даже по улус-чергинским меркам.
Сруб метра три на четыре был поставлен одновременно с главным домом больше пятнадцати лет назад. Выбеленные дождями и снегом брёвна чуть подгнили понизу. Сруб укрывала скошенная, покрытая листами шифера крыша, увеличивающая пространство вверх на дополнительные полметра – чтобы хотя бы в парилке можно было выпрямиться в полный рост. Дверь из толстых досок – от самой земли. Справа от двери, на улице – большая скамья для вёдер, тазов и чистого белья. В главной стене два оконца – ровно таких, чтобы впустить чуть-чуть света для занимающихся важным делом.
Стены внутри были выложены лиственничными досками. Одна жёлтая лампочка – в предбаннике, другая – в парилке. На окошках – скромные белые занавески. Грубая скамейка у стены напротив печи и парильной полки. На скамейке – войлочная шапка, недорогой шампунь, мочалки, эмалированный ковш. Под скамейкой – оцинкованные тазы для стирки или запаса холодной воды. На стене в дальнем углу связка веников.
Кто ответит, почему в своей жизни вместо шикарных отелей, дорогих машин и далёких стран мы с особым теплом вспоминаем самые простые вещи? Детский велосипед, подаренный отцом в пять лет; рака, покрытого зелёным мхом, клюнувшего вместо чебака на рыбалке с дедом в десять; старенькую алтайскую баньку, открытую в двадцать семь…
Возможно потому что именно в таких простых вещах – корни нашего счастья и мы возвращаемся к ним сквозь время и пространство, как к родному дому?
После месяца банных тренировок я вошёл во вкус и открыл простую истину: часы, проведённые в бане, – это настоящая деревенская медитация!
Юный Женька приучил меня париться подолгу, часа полтора-два, не меньше. На уровне прожарки костей и прочистки головы до той степени, когда думается только о хорошем. Ощущение лёгкости в мозгах после часа в парилке он называл «алтайской разгрузкой».
Понятное дело, без обмена шутками в таком процессе не обходится!
Как-то я с криком «Н-на-а!» выплеснул полведра ледяной воды на Женьку – когда он, ничего не подозревавший, вышел постоять на снегу, продышаться, глядя на луну после долгой парилки. После такого поневоле сначала закричишь, а потом побежишь обратно на полку – возвращать драгоценное тепло. И так – несколько кругов при желании!
Однажды, когда я сидел на верхней полке, где струился самый жар, такой, от которого чуть кожа не облезает, Женька как-то невнятно провёл ковшом у бака, где мы загребали кипяток, а потом ка-аак выплеснул мне его под зад со звуком «П-ш-ш-ш!». Я подпрыгнул так, что треснулся головой о потолок: на секунду показалось, что задницу обварило!
– Это тебе! – крикнул со смехом Женька. – В ответку! Только что из родника, если что! Ха!
Отличная ответка! Организм не успевает сообразить, что происходит, и даже под ледяной водой кажется, что тебя по-дружески ошпарили!
Контрасты в алтайской бане – норма. Когда лежишь наверху, на полке у печки, у дощатого пола внизу видишь щели. Возле этих щелей ранней весной может быть и минусовая температура. А вверху – семидесятиградусный жар с паром.
– Будешь стоя париться, сверху станешь красным, а снизу – синим! – шутит Женька, охаживая меня заготовленным с лета берёзовым веником, размягчённым над отдельным ведром. – Поэтому лучше на полке!
Искусству готовить веники, а потом и орудовать ими (в две руки!) младший Карташёв учил меня обстоятельно.
– Замачивать ветки перед парилкой не нужно: листья поползут, – приговаривал он, распуская по бане берёзовый аромат от свежего, готовящегося к подвигам лесного букета. – Правильно обрызгивать кипятком!
В нашем режиме на одну банную сессию уходило несколько ровных, красивых связок! Ох, как классно под самый конец облить голову пахучей тёплой лесной водой, оставшейся от их приготовления! Отдельные листья налипали по телу, приклеивались к голове – словно из таёжного спа выходишь!
– Стегать со всей мочи тоже не стоит, тут дело больше в паре. Вот смотри: добавляю воды на печку, – Женька выплёскивал на раскалённые камни целый ковш, – и теперь лёгким движением руки – опа! – я делаю о-очень жарко!
Лёжа на полке, прикрыв голову руками, я из последних сил терпел волны жара, проходящие по спине и ногам вслед за движениями волшебных веток. Как выживал сам банщик, с головой в паре под потолком, – просто не представляю!
В марте после парилки мы прыгали в снежные сугробы – плашмя, голышом. Когда в апреле сошёл основной снег, мы бегом, обмотанные полотенцами, спускались к речке. Ложишься в неё, неглубокую, ухватываешься за камни руками, потому как течение сильное, и считаешь секунды. Дольше десяти я не выдерживал – поток холодный! Женька держался подольше. Вскакиваем – и бегом обратно в парилку.
Наперёд скажу: с вениками и банными контрастами я не заболел ни разу.
После бани испытываешь подъём духа – кажется, что паришь, поднимаешься куда-то выше окружающих тебя гор, в стратосферу, к ближайшей ветке Млечного Пути.
В такие моменты я искренне прощал деревенской жизни все её сложности и неурядицы.