Мои девятиклассники учились по тому же материалу, что и группы помладше, но получали (в точности по плану) по два дополнительных занятия в неделю, а не одно, как средние.

Понятно, что при таком усиленном графике старшеклассники двигались быстрее, чем остальные классы, потому я плавно увеличивал им количество материала и повышал его сложность. Кроме того, я делал упор не только на содержание урока, но и на домашние задания. Давал «старичкам» больше тематических слов, неправильных глаголов, предлагал заучить относительно длинные песенки или стихи посложнее. Самым продвинутым выдавал адаптированные для новичков книжки на английском, купленные в давно присмотренном мною книжном магазине в Горно-Алтайске.

«Внимание, домашнее задание не проверяю!» – объявил я всем классам на первых же занятиях. Доносил идею: главное для меня – интерес учеников, и, если у кого-то нет времени на домашку по английскому, – это нормально, значит, есть вещи поважнее. Но тому, кто точно хочет продвинуться в языке и взять от наших занятий всё, выкладываться стоит и в классе, и дома, а также по пути из класса домой. В этом плане – выбор за каждым.

Мне хотелось нащупать, разглядеть хотя бы в одном-двух учениках тот запал, то сумасшествие, которое я сам испытал когда-то, прикоснувшись к английскому, – когда заполнял им всё свободное время, не в силах оторваться. Именно этот суперфокус, погружение, уверен, и позволило мне совершить прорыв и удивить и одноклассников, и себя самого. Чего-то подобного я хотел добиться и здесь.

Стихи мы разучивали следующим образом. Беру стихотворение, выписываю его на доске:

Прошу переписать его в тетрадь; жду, когда дети закончат. Читаю стихотворение классу в медленном темпе. Затем записываю на доске новые для учеников слова и пишу рядом перевод на русский. После этого мы всем классом хором читаем стихотворение вслух.

В финале прошу каждого прочесть стихотворение своему соседу. Слушаю. Когда кто-то запинается, теряется на трудном участке, не выговаривает звуки, прихожу на помощь. Малое число учеников позволяет мне максимально проработать с каждым слова и немного – произношение.

К концу урока дети наполовину запоминают строфы. На дом задаю выучить стих наизусть.

Другим отличием занятий у «старичков» было аудирование. Каждое второе дополнительное занятие в старшей группе я посвящал этому важному навыку – умению слышать и различать английскую речь: в коротких рассказах, песнях, мультфильмах и кино.

Одно дело – слушать какую-нибудь песню, отмечая ритм, мелодию, выделяя соло на инструментах и голос вокалиста. И совершенно другое – в дополнение к этому понимать смысл текста!

Мы начали с Мадонны. Почему я выбрал именно её? Главными критериями шли простота лирики, чёткость произношения и мягкий инструментал, не заглушающий вокал. У Мадонны всего этого было сполна!

Ладно, кроме того, мне просто нравилась эта певица!

Начали мы с песни Frozen:

Через программный плеер Winamp я запускал на ноутбуке трек – сначала целиком. Стихал последний аккорд, и я спрашивал у класса, кто что уловил и может ли пересказать. Думаете, все поднимали руки и наперебой перечисляли расслышанные слова и фразы? Как бы не так! С первого раза никто, конечно же, ничего не слышал – даже у выговаривающей каждое слово Мадонны.

Тогда я вновь запускал песню. Однако уже в ином режиме. Ставил плеер на паузу после каждой строчки.

– Ну что, кто различил что-нибудь в этот раз?

– Можно? – вызывалась Чейнеш. – Я услышала… Your heart! Твоё сердце!

– Точно! Есть такое! – радовался я.

Без Василия по соседству девушка всё внимание отдавала учёбе.

Следом подключались и другие старшеклассники. Появлялись разные варианты ответов – больше неточные. Но ребята попадали всё чаще!

Это и вправду трудно – слушать и слышать чужой язык. Я-то помню, как сам в Америке не понял человека, попросившего стакан воды!

Запуская прокрученный фрагмент снова и снова, я понемногу давал подсказки. Наконец, после исчерпания последних попыток, торжественно записывал мелом на доске английскую фразу и проговаривал каждое её слово. Момент истины! Всё казалось так просто! «Как же мы сразу это не распознали!» – реагировали дети.

Возле незнакомых слов я записывал их русский перевод. Развивая в учениках самостоятельность, просил каждого вести на отдельной странице список новых слов, выученных с песней.

На прохождение Frozen мы потратили два дополнительных занятия. Темп неплохой! На следующие сессии я приготовил целый фильм – купленный ещё в Москве DVD с первой серией «Гарри Поттера».

«Философский камень» мне в своё время понравился; я был уверен, что у детей от просмотра в оригинале впечатлений будет не меньше!

* * *

И только Вася Бушуев не понимал ни Мадонну, ни Гарри, ни учителя. Ведь на дополнительные занятия, где применялось модное у ребят аудирование и другие фишки, я его не допустил.

Время – величайшая ценность, невозобновляемый ресурс. Тратя по полтора часа в день на кипячение чайника на печной конфорке, параллельно готовясь к урокам и поглядывая на недочитанного Толстого, я на практике прочувствовал эту древнюю истину. Кажется, её понимал не только я.

В начале марта, прямо перед международным женским днём, на дополнительное занятие ко мне неожиданно пожаловала мама Василия. До начала урока оставалось десять минут; класс был пуст.

На середине своих тридцати милая голубоглазая госпожа Бушуева пахла разом весной и зимой. В руке держала яркую шаль; лисью шубу с густым воротником не сняла, но расстегнула. Закрыла за собой дверь. И осталась у порога.

– Вячеслав Алексе… – Женщина запнулась. – Ой, наоборот же… Простите, Алексей Вячеславович. Я Екатерина Борисовна, мама Бушуева, знакомого вам ученика. И сына привела. Он там. – Она оглянулась на дверь.

– Очень приятно, Екатерина Борисовна, – ответил я, приврав из вежливости.

Созерцать вечного смутьяна – удовольствие так себе. Однако и решать вопрос с ним было необходимо. Послушаем, что скажет родительница!

– Так-то он у меня парень хороший. Просто иногда не соображает, что говорит.

– Ну, мне показалось, мозги у него есть, – парировал я, – просто энергию бы – да в правильное русло…

– Вот в том-то и дело! – поспешно подхватила она. – Алексей Вячеславович, он у меня такой оболтус… Даже извиниться не может по-человечески. Трудный возраст. А сам очень хочет к вам на дополнительные занятия! Дома все уши английским прожужжал.

– Странно… – заметил я. – А мне показалось, в школе он мои занятия прямо-таки отрицает. А что сам Василий? По-моему, парень взрослый. Способен за себя сказать.

– Конечно, конечно!.. Вася, заходи.

Мать и сын встали рядом, и я отметил их поразительное сходство. За юбку Вася не прятался, потому как маму, женщину ростом в метр семьдесят, уже обогнал, но смотрел он куда-то на дверной косяк, всем своим видом показывая: не моя это затея, не с меня и спрос.

– Ну что, Вася… – сказала мама. Руки её мяли шерстяную шаль.

– Что говорить-то? – буркнул Василий, переводя на меня глаза с таким трудом, словно голова его весила пуд.

– Интерес к занятиям точно есть? – спросил я. – И как насчёт адекватного поведения? На всех уроках, основных и дополнительных.

– Ну да, интерес имеется. Ну, раз надо, изменюсь…

– А без «ну» никак? Безоговорочно?

Василий повернул наконец голову. Глаза его блеснули.

– Да, Алексей Вячеславович. Ну извините вы меня! Дурака валял. Больше не повторится.

Такие слова, безусловно, следовало оценить!

– Речь не мальчика, но мужа, – ответил я, выдыхая. – Василий, готов заниматься прямо сейчас? Урок через пять минут начинается.

– Конечно, конечно! – выразился он точь-в-точь как мать.

– Тогда добро пожаловать. Кстати, перепиши у Чейнеш пройденный материал.

– Переписал уже! И подучил немного… – Он сосредоточился и выпалил: – You’re frozen when your heart’s not open!

– There you go! – поддержал я парня и, похлопав по плечу, показал на парты.

* * *

Первая половина марта в Улус-Черге – та же зима. Минус пятнадцать, ветерок, снежная крупа колет глаза и щёки. Однако небо голубее и выше, в воздухе пахнет влагой, к полудню снег подтаивает, проваливается – солнышко пригревает!

Я по-прежнему обитаю в чёрной избушке Улубея. Вентилятором воздух больше не гоняю – как выяснилось, температурные слои он почти не перемешивает. Печь, как и раньше, отнимает уйму времени, но тридцатиградусная зима позади, да и быт свой я в целом настроил. В общем, к сельской жизни вроде бы приспособился. По выходным моюсь в горно-алтайской бане и ем в городской столовой, по будням питаюсь супом в школе, завтракаю и ужинаю продуктами из сельпо: печеньками да колбасой.

И всё равно – быт здешний больше похож на вахту. Представляю, как тяну лямку таким вот образом, в этой полуторавековой избе с печкой, лет пять, – и мотаю головой. Коньки внепланово отбросить можно!

– Алексей! – перехватила меня как-то Наталья Айбысовна в учительской между уроками. – Тебе тут пожить в нормальном новом доме предлагают. Не хочешь переехать?

Она рассказала, что житель нижней части деревни, представитель местной интеллигенции, готов отдать в моё распоряжение свой дачный домик. Он, мол, давно в Улус-Чергу не заглядывает, живёт где-то в Барнауле. Услышав о молодом учителе, решил сделать щедрый жест. Из старой избы я мог бы переехать туда.

– Там русская печь стоит! Хоть пироги пеки! – улыбаясь, добавила Наталья Айбысовна.

– Пироги печь не умею, но если научат, против не буду! – признался я.

И отправился смотреть домик.

Современный щитовой дом с крышей треугольником. Крыльцо. Прихожая, две смежных свежевыкрашенных комнатки. Действительно, большая русская печь, в которую с головой залезть можно. С арочным входом для закладывания горшков с кашей или пирогов. Не то что моя – в виде сплошной трубы через всю избушку. Одна эта печь внушала надежду на светлое будущее! Как минимум – тёплое.

Из мебели, правда, пара табуреток. И раздеваться в доме я не рискнул – холодина как на улице.

– Протопи дом, Алексей, – посоветовала Наталья Айбысовна. – Долго топи, прямо не стесняйся. На вторые сутки точно прогреется. Если всё в порядке и готов въезжать, попрошу Евгения Михайловича помочь тебе.

– Спасибо заранее! Да, посмотрел, всё выглядит прилично!

– Хорошо, тогда завтра ближе к вечеру мои за тобой в избушку приедут, помогут с переездом.

«Целый дом в моём распоряжении! – радовался я. – Что можно сказать? Неплохо! Поднимаюсь потихоньку в своей деревушке!»

На следующий день Евгений Михайлович, муж Натальи Айбысовны, подъехал к Улубеевой избе – с шиком, на своём шумном внедорожном КамАЗе с восемью колёсами. Не КамАЗ, а какая-то исполинская гусеница! Привод на каждое колесо, продвинутая подвеска. Мощь! Рядом с отцом семейства на сиденье улыбался Женька.

Самого Евгения Михайловича я встречал пару раз в доме Карташёвых, но близко мы пообщаться не успели – так, познакомились да руки пожали. Высокий темноволосый алтаец лет сорока пяти, с густыми бровями, лёгкой щетиной и мощными руками, обычно в тёплой рабочей одежде. Судя по тому, что я о нём знал, старший Карташёв всегда был занят работой: обновлением дома, доставкой угля и бензина на своём вездеходе наверх через перевалы, помощью на лесопилке в соседнем районе.

Мы перетащили в крытый кузов КамАЗа кровать, умывальник, стол, мой прочий нехитрый скарб, не постеснялись прихватить нарубленные дрова, несколько чурбаков, и вскоре выгрузили всё это у нового дома.

Ладно, топить так топить!

Первые сутки топлю печь беспрерывно. Даже из школы на перерыв прибегаю – дров подбросить. Ночью тоже топлю – сквозь сон. Сидеть у печи куда лучше, чем спать в стылой кровати – в доме всё так же холодно.

Пошёл второй день – я беспрерывно топлю. Уже переживаю, что с таким успехом выделенные школой дрова кончатся.

Никакого результата! Температура не повышается. На улице минус двенадцать, в домике, по ощущениям, – чуть не холоднее! Более-менее тепло только у самой печи.

Кровать свою я поставил в дальней комнате у печной стены, на второй день придвинул к стене вплотную.

Хожу по дому да по классу, вытираю сопли перед учениками.

«Дачный домик», – вспомнил я слова Натальи Айбысовны. Выглядит строение симпатичненько, но задумано, похоже, не для зимнего периода. То ли хозяин зимой сам тут не жил, то ли решил, что в марте уже достаточно тепло…

Может быть, если я дотяну до апреля, жить станет легче. Но как дотянуть?

Решил я построить себе что-то вроде шалаша. Прямо в доме! Соорудил я его из одеяла, растянутого на стене, выходившей к печке. Не постеснялся, вбил небольшой гвоздь прямо в печную стену, за него зацепил верх одеяла, протянул над кроватью, низ подогнул за края матраса. Этакий вигвам.

Но и в печном вигваме всё равно не жарко. А уж ночью, когда кирпичи остывают…

Короче, в этом моём шалаше оказалось на пару градусов теплее, но далеко не так, как в крепкой зимней избушке. На этом фоне дырявая 150-летняя Улубеева изба выигрывала у этого новостроя вчистую! Она-то была продумана людьми для жизни в минус 30 и ниже – с основательным запасом прочности! А в этой летней щитовке я натурально загибался.

Вот же устроил себе экстрим на выживание!

Третий день топлю – лютая холодина! Вдогонку к соплям теперь я ещё и кашляю, без носового платка ходить невозможно. Болит горло; кажется, поднимается температура. Я тупо замерзаю. С тем же успехом я мог бы отапливать улицу. В таком тренде коньки я отброшу не через пять лет, а через пять дней.

Наталья Айбысовна заметила мой кашель и сопли.

– Алексей, как ты? Что-то совсем расклеился… Дом протопил?

– Да вот как раз нет, – отвечаю, – три дня топлю как не в себя, двухнедельный запас дров сжёг уже, но что-то там не то, не греется дом! Не знаю, то ли в щели надувает, то ли я не так топлю, только домик не очень зимний оказался.

– Э-э-эх, сказал бы раньше! Зачем столько терпеть? Зайду к тебе сегодня после уроков!

После занятий из последних сил допёр я до своей ледяной избушки, забросил охапку дров в ненасытную печь и залез в свой шалаш, не раздеваясь. Обувь сбросил прямо у кровати. В доме и шалаше всё такой же дубак, но теперь меня донимал полноценный жар. Дело выглядело не очень.

Помню, как в тот вечер ко мне заглянула Наталья Айбысовна, приоткрыла мой вигвам, ахнула. Потом тишина какое-то время… И снова – громогласный звук знакомой внедорожной гусеницы, такой, что затряслись стены моего домишки.

Заходит старший Карташёв:

– К нам поедем, Алексей. Отогреешься. У нас там пристройка пустеет. Заселим тебя туда. Тёплая, хорошая. Сруб сам ставил.

Он помог мне дошагать до прогретой кабины, и мы выдвинулись к карташёвскому дому.

– В марте у нас ветра задувают, – добавил Евгений Михайлович по пути. – Ветер холод и несёт. В наших краях не за фанерой, а за хорошими брёвнами прятаться надо.

* * *

Два дня я приходил в себя с аспирином, отлёживался на Женькиной кровати. В школу не ходил, сидел в комнате, пил куриный бульон из рук Натальи Айбысовны. Вовремя меня, однако, Карташёвы эвакуировали!

В эти дни в деревне оказалась и Инча. Не знаю, случайно или специально поддержать приехала; спрашивать не стал.

На третий день я уже передвигался. Теперь можно было завершать мой экстренный переезд.

Вариант вернуться в Улубееву избу отпадал: пока я откармливал дровами русскую печь в дачном доме, моё помещение в малой школе приспособили под новый класс.

Так что ждала меня избушка под боком у Карташёвых!

Бревенчатая пристройка, куда меня заселяли, через веранду соединялась с основным семейным домом. Сруб на одну квадратную просторную комнату был сложен с десяток лет тому назад для деда Инчи и Яны, отца Натальи Айбысовны. Красивый, статный алтаец Айбыс (мне показали пожелтевшие фотографии), ветеран Великой Отечественной войны, рассказывал Инче боевые истории – порой, как она делилась, и кровавые. Вернувшись в деревню в 1945-м, стал председателем колхоза, позже – главой сельсовета Улус-Черги. Прожил долгую жизнь. Состарился, вышел на пенсию, и тогда Евгений Михайлович построил для него этот дом. Там он и прожил несколько лет до смерти. Мемуары писал, алтайские сказки внучкам рассказывал.

Изба эта стояла в неприкосновенности с того момента, как Айбыс завершил в ней последние дни.

Я потрогал брёвна. Толстенные. Проконопачены отлично. Уж точно не летний домик!

– Поработать нам с тобой придётся, Алексей, – сказал Евгений Михайлович. – Я вчера в подпол спустился, посмотрел. Печь затопишь – грибами пахнуть будет.

– Грибами?

– Верно. Но не теми, которые в лесу.

Скоро я понял, о чём он говорит. Когда мы сошли по наклонной лестнице в подвал, где балки-опоры тянулись вверх прямо из земли, Евгений Михайлович показал мне на слои грибницы, наросшие на брёвнах. Полдня мы счищали эти бледные заросли – резали ножами, бросая ошмётки в вёдра. Грибы несъедобные, конечно, – так, какая-то плесень разрослась за годы. Пахло убедительно и без протопки – хорошо, что всё заранее очистили!

Мы растопили печь, прогрели домик.

– Тепло! – воскликнул я, ощущая разливающиеся по комнате волны жизни.

Нос высыхал, лёгкие прогревались. Кайф… Я почувствовал: живу!

– Зимой тут тепло, а летом прохладно, – объяснил Евгений Михайлович. – Дерево живое, дышит. Сто лет простоит, а может, и больше. – Он похлопал ладонью по бревну.

Этот дом умел держать тепло: уже через пару часов мне захотелось открыть дверь, выветрить излишнюю жару! И после тепло держалось легко и долго – качество стройки руками старшего Карташёва!

Под стать своему экстерьеру избушка деда Айбыса выглядела аутентично и внутри: голые, мощные отёсанные бревна, открытая проводка по стенам. Недалеко от входа, в углу, – замазанная известью печка. Пол из грубых широких досок, никаких щелей по углам. Три квадратных окна: одно во двор, другое – в сторону родника, третье – в поля и горы. С потолка по центру комнаты свисал светильник.

Возникало ощущение, что Евгений Михайлович ставил сруб по технологиям времён Улубея, однако с бонусом в виде новизны и свежести постройки. Невольно сравнивая этот угол со школьной избушкой и летним домиком, я однозначно отдавал пальму первенства жилищу дедушки Айбыса.

Вечером того же дня мы в последний раз съездили на КамАЗе до ледяной пещеры, названной сердобольным сельчанином дачным домом, забрали мой скарб и перетащили в Айбысову избушку. Ох и накатался со мной в те дни Евгений Михайлович!

Незадолго до «отбоя» ко мне с визитом заглянула Инча.

В отличие от Яны, проводившей основное время в Новосибирске, Инна наведывалась к родителям в Улус-Чергу не реже раза в месяц, захватывая длинные выходные или просто кусок рабочей недели.

– Ну что, учитель, согреваешься? – хоть и в шутку, но с явной заботой спросила она.

– Есть такое, отхожу помаленьку! – Я сидел на табуретке у печки, подкидывая дровишек на ночь.

– Эх, милая избушечка! Давно я тут не была, она закрыта была после деда, даже летом почти не заглядывали. Видел, кстати? У меня тут кайырчак стоит! – Инча показала на деревянный сундук у дальнего окна, внушительный, около метра шириной, в полметра высотой, с красивой резной крышкой.

Я обратил внимание на этот артефакт сразу, впервые заглянув сюда, но назначения этой вещи не понял. Неужели это предмет обихода деда Айбыса?

– Да, заметил такую красоту, что это?

– Моё приданое! Да! – Инча заулыбалась от гордости. Она не скрывала любви к Алтаю и родным традициям. – Хочешь, покажу, что у меня там есть?

– Не смел бы сам спросить, но раз показываешь – конечно!

Инча аккуратно, двумя руками поддела крышку сундука, открыла.

Сундук был заполнен примерно наполовину. Потянуло старинным деревом и надушенными тканями.

– Здесь национальная одежда на свадьбу, постельное бельё, конечно же. Тёплые вещи. Посуда. – Не торопясь, она выбирала из сундука отдельные вещи, поднимала на свет и аккуратно складывала назад. – Это мне родные собирали, друзья. Кстати, и деньги тоже кладут в приданое, у меня тут набралось немного.

Инча показала бумажный конверт, положила обратно.

– Слушай, давай я тоже тебе на приданое добавлю, можно? – заинтересовался я.

Прямо захотелось поучаствовать, пусть и символически, в важном событии, которое когда-то произойдёт в жизни этой девушки!

– Хорошо, но так, немножко.

Я залез в наплечную сумку, с которой гонял в Горно-Алтайск, вытащил оттуда кошелёк, набрал что нашёл – несколько тысяч рублей (невеликие деньги, скажем прямо), положил в конверт.

– Спасибо вам, молодой человек, и от вас вклад в приданое пригодится! – рассмеялась Инча и закрыла сундук.

В протопленной Айбысовой избушке я засыпал на седьмом небе от блаженства. «Ох и помотало меня по этой деревне! Зато, – думал я, – теперь знаю, почём фунт лиха в деревенском измерении и насколько важны правильные, пусть и простые с виду бытовые инженерные решения».

Главное же было понятно без слов: всё моё существование здесь, в этом месте, с моими мечтами и целями целиком и полностью опиралось на доброту и заботу невероятной алтайской семьи Карташёвых. Без этих людей я бы досюда не добрался, а если бы и добрался – не протянул и недели, как обмолвился тогда Валерий.

Но вот я здесь уже третий месяц, учу детей, живой, скоро снова здоровый, и мои планы медленно, но верно воплощаются в жизнь!

* * *

В один погожий мартовский день, когда снежные деревенские тропинки ещё не расплылись в неясные направления, а мысли о весне и солнце уже уверенно затмевали снег и холод, я возвращался из школы к дому Карташёвых.

Занятия прошли хорошо, ученики радовали, настроение отличное! Шагаю по верхней дорожке, прохожу мимо Улубеевой избы. Дальше мой путь пролегает вдоль холмов по левую руку и нескольких ветхих строений по правую.

Проходя мимо старых сараек, загонов для овец и неказистых домиков, столь низких, что крыши свисали на уровне моих глаз, я замечаю, как из одного домишки, пригнувшись, выходит невысокая девушка. Она запирает дощатую дверь на висячий замок и выбирается на мою дорожку.

Идя навстречу, она смотрит под ноги, перешагивает проявившиеся кое-где лужи. Похоже, меня она не видит.

Когда девушка почти поравнялась со мной, я отступил в сугроб, освобождая дорогу. И в этот момент я узнаю в ней нашу учительницу алтайского языка!

С неделю назад я видел её мельком – на обеде в школе; понял, что это она по материнским чертам: прямая спина, округлые скулы, твердый взгляд тонких тёмных алтайских глаз.

Обменяться приветствиями тогда не получилось: закончив трапезу, девушка поспешила по своим учительским делам, я же не хотел мешать её планам. Однако старшая Танай посеяла определённое любопытство в моей душе, и неожиданная сегодняшняя встреча могла его разрешить!

– Айсу? – спросил я. – Здравствуйте!

Она подняла наконец голову, посмотрела на меня и чуть расширила глаза.

«Неужели узнала? – мелькнуло у меня в голове. – Или я себя накручиваю?»

– Здравствуйте! – услышал я. – Алексей Вячеславович, верно?

Тихий высокий голос, чистая русская речь, практически без акцента. Ну если только интонации… Они часто отличали алтайцев – даже семья Карташёвых говорила по-русски с особым напевом.

Подхватываю вопрос:

– Да, верно. Я вас в школе видел, не стал отвлекать. Мне Танай о вас рассказывала.

Девушка стояла на тропинке, прижимая к себе полиэтиленовый пакет – судя по всему, с учебниками или тетрадями. На вид девчонке лет двадцать, не больше! Одета скромно: серое приталенное пальто с поднятым воротником, под ним на груди – синий тонкий шарфик. На ногах – успевшие подмокнуть короткие зимние сапоги. Чёрные убранные волосы прикрывает светлая меховая шапка с расшивкой в национальном стиле.

– Поздравляю со стартом! – продолжаю я, стоя одной ногой в сугробе. – Я и сам новичок, только в январе сюда приехал.

Девушка вдруг оглянулась на свой неказистый сарайчик из серых дряхлых брёвен, словно догадавшись, что я видел её выходящей из этой неказистой постройки. В её движениях сквозили неловкость и стеснение – собой ли, своим статусом, нашей ли случайной встречей, я не мог сказать наверняка.

– Вообще-то я здесь родилась, в Улус-Черге. Уезжала в Горно-Алтайск на время учёбы. Веду занятия в дополнительном корпусе, редко в самой школе появляюсь.

«Айсу ведёт уроки в Улубеевой избе? – удивился я про себя. – Это для неё, получается, Наталья Айбысовна мою комнату под класс освобождала?»

– Я пойду. Новые учебники пришли, нужно принять. – Девушка явно не хотела затягивать общение. – И вы не промокайте! – Улыбнувшись, она прищурила один глаз и показала на мою ногу в сугробе.

Отойдя метров на десять она чуть сбавила шаг, оглянулась и на ходу добавила:

– Если хотите, приходите ко мне на уроки алтайского. Можно с младшими классами, если с нуля начинаете. Сядете за задней партой, чтобы детей не отвлекать.

Ветер тронул прядь её волос, она ловким движением заправила их в шапку и как ни в чём не бывало продолжила путь.

Выбравшись из сугроба, я отряхнул с ног мокрый снег. Миниатюрная фигура Айсу скользила к школе по искрящейся от солнца тропинке. Над деревенской долиной раскинуло объятья голубое весеннее небо, с чириканием пролетали птицы, и даже привычные порывы ветра не морозили щёки, а скорее освежали, напоминали о смене времён года.

С тёплыми, не до конца ясными ощущениями я направился домой.

* * *

Весна наступала, солнце поднималось всё выше. Благодаря Карташёвым насущный вопрос с жильём чудесным образом разрешился. Ученики в школе радовали своим прогрессом. Айсу позвала меня на уроки алтайского! Моё настроение шло в гору.

А тут ещё Настя, дочь Валерия Анатольевича, прямо на уроке заявила:

– Мой папа зовёт вас в гости: давно, говорит, не виделись – с тех пор, как вы в новый дом переехали. Приходите завтра после уроков – мама будет хлеб печь, хочет и вас угостить!

– Прекрасно, – отвечаю, – загляну обязательно! И родителям приветы передавай!

На следующий день после школы спускаюсь по знакомой тропинке к Гариным, стучу в дверь.

Открывает Светлана – в платке, укрывающем убранные волосы, в домашнем платье и поверх него в переднике, усыпанном мукой. За ней – любопытная Настя.

– Папа, Алексей Вячеславович пришёл! – кричит девочка в дом.

– Проходите, – приветствует меня Светлана. – Садитесь, где удобно! У меня тут выпечка в самом разгаре! – Она указывает на круглый обеденный стол, сама возвращается к хозяйскому углу у противоположной стены кухни.

Рыжий кот спрыгнул со стула, освобождая место людям: выучил, котяра, правила игры!

В доме тепло, даже жарко. Огромная русская печь, разделяющая комнаты, потрескивала и даже с закрытой заслонкой пускала жар так, что, я сидевший метрах в семи, стащил с себя свитер и остался в брюках и рубашке.

Из дальней комнаты подтянулся Валерий, поздоровался со мной за руку, присел рядом.

– Алексей, спасибо, что заглянул. Я Настю тебя позвать попросил – а то съехал из школьной избы и запропал куда-то. Считай, соскучились уже!

Приятно было слышать такое от главы семейства Гариных!

Светлана, окружённая кринками с опарой, горшочками с мукой, баночками с солью, сахаром и другими составляющими правильного хлебного замеса, выкладывала на рабочем столе пухлые матовые кругляши теста. Разбила яйцо в чашку, взбила венчиком, обмакнула широкое белое перо, обмазала им хлеб.

По дому тянуло домашним запахом муки и дрожжей. «Напоминает атмосферу из детства, с пирожками, что мои родители делали, – заметил я, – только запах здесь погуще и масштабы пошире!»

– Первая партия готова. – Светлана показала на прикрытые полотенцем выпуклости на полке возле печки. – Как раз доходят! Можно и новые хлебы заправлять.

Она открыла заслонку печи, поставила её на пол. Взяла короткую деревянную лопату, провела по ней рукой с щепоткой муки, ловко подцепила белый кругляш со стола, донесла до печки и загрузила в горнило.

Повторила то же самое с другими двумя заготовками. Три хлеба в печной зев за один заход!

– Ещё и пирожки подошли, сладкие: с облепихой и со смородиной, – добавила хозяйка. – Ну, и раз обед, – щи на главное!

Она сняла с плиты кастрюлю, выставила на стол, разлила суп по четырём тарелкам. Наваристые, густые щи с мясом!

– Мама ещё и сметану сама делает! И масло! – похвасталась Настя, подвигая к себе тарелку с супом.

Действительно, на столе появилось блюдце с неровным куском жёлтого домашнего масла и пиала со сметаной, в которой застряла столовая ложка.

Не обед, а целый пир!

Валерий тем временем достал из холодильника бутылку без этикетки, с жёлтой настойкой внутри.

– Кедровая, – поделился он, – так, для вкуса по рюмашке, если хочешь.

– Пригублю за компанию! – принял я хозяйское предложение.

Ну и главный предмет, которым, собственно, и заманили меня сегодня Гарины!

Светлана выставляет на середину стола деревянный поднос со свежим, пахнущим счастьем и уютом румяным сдобным караваем. Подпалённая блестящая корочка, надрезы-трещинки, немного загоревшей в печке муки и невероятный аромат!

В сравнении с моим покупным недельным хлебом-кирпичом – небо и земля!

Каравай с хрустом нарезали крупными ломтями. Разобрали сразу половину круга! Я не постеснялся – свой кусок намазал домашним маслом. Каждый едок положил в щи по полной ложке сметаны.

Ложки в руки – вот и обед, как в гостях у сказки!

Пригубив настойку, Валерий поделился:

– Мне на днях контракт подтвердили: летом буду туристов по Куюсу и Ороктою на лошадях водить – народ, что по Катуни сплавляется и на ночёвки по пути остаётся. Два месяца работы гарантированы.

– Поздравляю! – порадовался я за Валерия. – Тяжёлая работа?

– Да нет, ты что! Много лучше, чем по мелочи-то пурхаться… Вроде как на курорт едешь, и тебе приплачивают. Притом солидно! Походить верхом по лесу, рекой полюбоваться, народ городской за собой поводить – красота! Домой на несколько дней в месяц отпускают, грех жаловаться.

Рыжий кот сидел на полу, крутил головой, высматривал, что там наохотили хозяева – в ожидании, что поделятся и с ним.

Светлана взяла с подоконника банку с молоком, плеснула немного в кошачью миску в углу. Рыжий удовлетворённо присоединился к семейному пиру.

– А я вроде втягиваюсь в учительство, – поделился я. – Не без обычных школьных передряг с особо одарёнными, но, кажется, движется машина!

– Настя нахвалиться не может, – включилась Светлана. – Как ни придёт с вашего урока, всё рассказывает, как интересно ей! Уж не знаю, пригодится ли когда-нибудь, но пусть занимается, раз нравится!

– Больше всего я мультфильмы люблю на уроках смотреть, – призналась Настя, разоблачая меня, подозрительно прогрессивного учителя. – Ну, они на английском, вы не переживайте! – успокоила она родителей.

Мы освоили по тарелке щей, я в придачу умял пару ломтей домашнего хлеба. Светлана разлила мужчинам добавки.

Минут через сорок она той же деревянной лопатой достала из печи вторую партию хлебов, один за другим. Очередная волна ароматного хлебного счастья прокатилась по дому!

Под конец на столе появились пирожки с сочащимся цветным вареньем: оранжевым – из облепихи, тёмно-фиолетовым – из смородины. К ним выставили чай и мёд.

Боже, покажите мне силу, способную выгнать меня сегодня из этого дома!

– Алексей, – говорил Валерий, – у нас тут редко свежая кровь появляется. Ты вроде дал детям учительский пинок, так что и заставлять заниматься не нужно. Вон, с Настей по математике сидим, бывает, со слезами задачки решаем. А по английскому – сама тетрадку берёт, пишет, напевает что-то, потом книжку эту с рассказиками со словарём читает.

Настя сидела улыбаясь, с надкусанным сладким пирожком в руке. «Хорошее детство у человека!» – порадовался я за неё.

– С Карташёвыми тебе повезло, – продолжал Валерий. – Слышал, приютили тебя в дедовой пристройке? Вот ведь – прилабунился прямо под крылом у директора!

– Согласен, вытащили меня, сопливого, из того летнего домика, эвакуировали в экстренном порядке!

– Да как ты на него вообще согласился! Там стенки – фанера в полсантиметра! И хозяин, Пётр, знаю я его, приезжает летом на неделю-две. У нас расспрашивал, как с русской печью управляться. Сам дачник летний, а тебя в марте отправил! Вот юморист…

Часа через полтора, наевшись щей, хлеба и пирожков, выпив с полстакана кедровой настойки, я выбрался на улицу.

На крыльце Светлана вручила мне круглую тёплую булку хлеба и несколько пирожков, заботливо завернув их в бумагу. Уложила всё в полиэтиленовый пакет.

Валерий крепко, по-хозяйски пожал мне руку:

– Заходи ещё, не теряйся! И Карташёвым привет передавай, пусть тоже заглядывают!

Домой я шёл, словно молодой боярин, привеченный в царском доме – сытый, пьяный, счастливый, довольный! В руках – узелок со щедрыми подарками!

И несу как будто не булку, а целый дом с его теплом и уютом!

По пути размышлял: с такими радостями и деревенская жизнь может быть приятной и счастливой! И хорошо, когда каждый в семье на месте: муж – работник-кормилец, жена – умелая радушная хозяйка, дочь – умница и красавица на радость родителям.

Не знаю, как-то совсем патриархально звучит всё это, но, кажется, по-другому здесь и не прожить!