Время шло, следуя назначению, известному ему одному. Шло медленно, но верно.

И пусть я подзадержался на орбите гигантской чёрной дыры, в зоне искривления пространства и времени, где оно течёт в разы медленнее, фундаментальные законы природы действовали и здесь.

Дни сменялись ночью, люди в камере понемногу обновлялись, а за пределами нашего бетонного, надёжно защищённого колючей проволокой космического корабля шёл нормальный, не искажённый странной гравитацией отсчёт: конец сентября, бархатный сезон, вечерние шашлыки и фрукты, люди наслаждаются морем и крымской погодой.

У меня не получалось им завидовать: нас разделяли световые годы и раздавливающие пространство звёздные массы; эти люди обитали даже не в другой галактике, а в отдельной, другой, моей исходной вселенной, в которую я всё же должен вернуться.

Космический пафос в симферопольском спецприёмнике – где ты, Кант? Что бы ты сказал, проведя здесь, на соседней койке камеры, недельку-другую?

* * *

Наступила моя четвёртая, последняя неделя.

Народ в камере иногда напоминал себе и другим, что тридцать суток не предел, и если найдут что-то – пойдёшь дальше, но я старался не думать о таком развитии событий. Я сфокусировался на чёткой дате в начале октября, когда истекал максимальный срок моего задержания.

Мой организм наконец приблизился к точке равновесия при неизменно скудном пайке; постоянное внутреннее жжение периодически отступало. В иные часы я чувствовал себя почти нормально, жил с хорошим настроением, просто ничего не хотелось делать, кроме как лежать или сидеть на кровати.

Ещё в эту неделю я заметил, что мои передние зубы, и верхние, и нижние, начали немного шататься. Не критично, но ощутимо. Интересно, это от недостатка витаминов или оттого, что я их уже месяц не чистил? Непонятно. Но хорошо, что я скоро выхожу отсюда. Пора бы!

Кто-то из местных, симферопольских, подсказал мне: как освобожусь, можно сходить в местный Петровско-Павловский собор, попросить там накормить – чтобы прийти в себя перед дальней поездкой. Я запомнил этот совет: возможно, пригодится!

Кроме того, меня проинструктировали и насчёт бумаг: при выходе мне должны дать справку о том, что я просидел тут месяц, проверен, всё в порядке, – чтобы в тот же день снова не забрали. И эта справка чуть ли не откроет мне возможность бесплатно на поезде доехать до дома. В такие чудеса я верил не особо.

Ну и напоследок – пока я тут не брился, потому что нечем, у меня выросла первая в моей жизни борода, небольшая и смешная на ощупь. Не поеду так домой – побреюсь сразу, как выйду!

* * *

Иван вышел раньше меня на два дня.

Напоследок он поделился своими планами: думает съездить в какой-нибудь большой город, «пройтись по профессорам». Интересно, не моими ли рассказами об университетской жизни он вдохновился? Вот уж не уверен, что профессора в наше время жили богато…

Ладно, не буду желать ему удачи с такими планами, но, надеюсь, всё в жизни у него сложится хорошо.

* * *

В последнюю тюремную неделю я чувствовал себя гораздо спокойнее и увереннее, чем в первую или даже вторую. Всё было расставлено по местам и настроено, оставалось только следовать режиму, дожидаться дня освобождения – и выходить.

В эти дни меня посетила одна мысль. Поначалу робкая и неожиданная, затем она обрела уверенность и глубину.

После невероятных автостопных недель с музыкой и друзьями месяц в изоляторе неожиданно показал мне в объёме, из чего состоит человеческая жизнь в самых крайних её проявлениях – от полной свободы, вдохновения и счастья до неволи, беды и тоски.

Без второй части первая осталась бы мне на память наивной солнечной зарисовкой весёлого эпизода юности. Со второй к радостному солнцу добавлялась хмурая тень, и с ней история приобретала объёмные детали и смысловую завершённость.

Запомню эту контрастную картину человеческой жизни себе на будущее.

* * *

В последние дни я написал ещё один текст. Если парни одобрят, можно будет включить эту песню в концерт в рок-клубе!