За такими разговорами и внешними событиями, чередующимися с моими внутренними погружениями, тянулись голодные дни – они казались бесконечными.
Подходила к концу третья неделя отсидки.
Я следовал выработанному личному режиму и давно перестроился на плановый месяц, так что никаких сюрпризов не ждал.
Первую половину срока я ещё думал, что кто-то с воли может выйти на связь с изолятором, предъявить какие-то данные, документы и освободить меня раньше. Затем эти фантазии успокоились. Я чётко осознал, что это моя личная история, я сам сюда вписался и исключительно самостоятельно буду и выбираться.
Никакой помощи ждать не нужно ещё и потому, что ей неоткуда прийти. Откуда моим друзьям или родителям знать, где я нахожусь? В последний раз я созванивался с матерью из Питера. То, что я где-то в Крыму, да ещё в каком-то изоляторе, выяснить просто невозможно.
После освобождения я узнал, что примерно в это время моя мать обратилась в милицию, и меня, как пропавшего, объявили в федеральный розыск. По России разослали мою фотку и описание. Возможно, это бы даже помогло. Но только если бы я находился не на Украине.
Думаю, мои родители могли бы вспомнить одну давнюю историю, от которой берёт начало моя тяга к путешествиям да и к приключениям на грани фола.
К слову, без посторонней помощи в тот раз я вряд ли бы выкарабкался.
Представьте: мне восемь лет, я учусь во втором классе.
Мы живём на краю города, рядом с лесом. Школа тоже недалеко. Все с раннего детства гуляют в этом лесу летом и катаются на лыжах и санках зимой.
На улице ранний март, солнечный день, уральская весна – минус шестнадцать.
Мы с тремя друзьями: двумя моими одноклассниками и старшим братом одного из них, катаемся в этом лесу на лыжах.
Моя экипировка проста: валенки крепятся к деревянным лыжам резиновыми ремешками. В руках лыжные палки на вырост – чуть длиннее, чем нужно, но всё в порядке, кататься можно!
Край города. Через какое-то расстояние начинается настоящая тайга. Но нам не страшно, мы едем по знакомой трассе – три километра. Дистанция в самый раз для таких младшеклассников, как мы.
Трассы выделяются цветными пометками на соснах – для трёшки это зелёный цвет, мы знаем это хорошо.
Проезжаем мы трассу на отлично, возвращаемся на полянку, откуда все стартуют и где заканчивают. Я чувствую, что только разогрелся, – такой подъём и желание прокатиться ещё!
– Давайте ещё раз, – предлагаю я нашей компании. – Такой же круг или даже пять километров!
Старший брательник смотрит в небо и отвечает:
– Нет, солнце садится, мы домой. Идём с нами!
Я смотрю: да, солнце стоит низко. Но так хочется прокатиться, и лучше целую пятёрку! Значит, нужно просто ехать побыстрее!
– Ладно, идите домой. Я один круг – и тоже домой, сразу за вами. Там увидимся!
Светит симпатичное солнышко, щёки пощипывает приятный морозец. Снег скрипит, лыжники гоняют туда-сюда, отличное настроение, всё классно!
Я встаю на трассу в своих лыжах и валенках. На мне большие варежки, спортивная шапка и тканевый костюм – штаны, куртка с начёсом и поверху болоньевая куртка от ветра.
Отлично, выезжаю! Смотрю на пятикилометровые синие отметки; рядом, на тех же деревьях, мелькают и другие цвета: фиолетовый, красный, чёрный. Это трассы по десять, пятнадцать и двадцать пять километров!
Мне нужно чётко держаться своей синей разметки.
Еду я, еду, и где-то через километр знаки на деревьях начинают редеть. И еду я не по равнине – подо мной горки, холмы! Взбираешься вверх, спускаешься вниз, бывает, и быстро летишь, нужную развилку легко пропустить!
И цветных меток всё меньше. По какой трассе я еду, не понимаю точно.
И вот я совсем потерял свои синие метки – вижу только красные и чёрные. Потихонечку темнеет. Верхушки деревьев ещё подсвечивает солнце, но внизу уже легли большие тени.
Случился тогда один момент – метрах в ста от меня шёл какой-то человек, по другой тропинке, пешком, не на лыжах. И я еду и думаю: позвать его или нет? Попросить вывести меня на правильную дорогу! А лучше бы сразу к дому!
Но мне как-то непонятно, то ли я заблудился, то ли нет. Кричать, звать на помощь маленькому человеку как-то неудобно, стеснительно…
Проехал я этого дядьку, не позвал его. Недооценивал я тогда ещё ситуацию.
Еду я дальше и понимаю, что двигаться нужно не по какой-то трассе, синей или красной, а просто обратно, любым способом.
А где это «обратно»? Ну, развернулся ты, прокатился немного назад, а суть та же: ты в лесу, вокруг сосны и снег. Разворачиваешься, катаешься туда-сюда, и с горок тебя сносит куда-то в овраги…
Становится всё темнее, внизу среди деревьев – сумрак.
Мне становится страшно. Я понимаю, что заблудился.
– Дедушка Мороз, вытащи меня отсюда! – С такими словами, весь в соплях и слезах, ковылял я по снегу.
Иду, бреду не час, не два. То и дело падаю в снег, отчего одежда промокает. Варежки давно мокрые и холодные, а сверху ледяные. Штаны тоже – колени, попа, всё промокло и в ледяшках.
Иду, реву, снял лыжи – невозможно ехать, ничего не видно; один раз в какие-то кусты уехал. Тащу лыжи с палками в руках. Всё, полная темнота, время, похоже, за десять вечера, наступает ночь.
Я пру по лесу, понимаю, что всё невесело. Не очень понятно, сколько и куда иду, начинаются какие-то глюки.
Помню момент: кладбище с крестами. Прошёл мимо. Не знаю даже сейчас, привиделось или приснилось мне это кладбище, не представляю, как так далеко в лесу оно реально могло быть.
Но лес в пригороде не сразу переходит в бескрайнюю тайгу. Так что дошёл я сначала до какой-то длинной горы, как мне, ребёнку, показалось.
И по этой горе – вдруг, я вижу, едет поезд! Тук-тук – по рельсам отстукивает! Слева направо по вершине. Я вижу – не так уж и далеко, нужно подняться, склон походит на насыпь.
Так, думаю, может быть, я остановлю какой-нибудь следующий поезд, и он меня подберёт?
Мокрый, холодный, усталый, зарёванный, про голод я даже не вспоминаю. На небе звёзды. Внизу темнота. Поезд тот проскочил вверху. Снова тишина.
Забираюсь я на эту насыпь – с трудом, из последних сил. Вижу наверху рельсы, а с другой стороны насыпи – откос, и дальше идёт такая огромная снежная равнина! На километры вдаль. И вдалеке за этой равниной – городские огни, маленькие такие огонёчки.
Так, может быть, мне нужно туда? Но это очень далеко, и я понимаю, что ночью, такой уставший и мокрый, просто не дойду. (На этой равнине были ещё и озера, разрезы, о чём я тогда не знал. Так что идти по равнине точно не стоило. Место это называлось Лысой горой. Я много раз был на ней потом, став постарше.)
И вот стою я у этого рельсового пути и жду следующего поезда – сигналить, чтобы меня подобрали.
Мне потом подсказывали, что можно было по рельсам идти – дойти до какой-нибудь станции или будки. Но после четырёх или пяти часов хождения по лесу у меня не было на это никаких сил. На подъём я потратил последние.
Я положил лыжи и сел на них вблизи рельсов. Вскоре вдали запыхтел следующий поезд. Я ему махал, что-то кричал, но он просто проехал, даже не притормозил. Наверное, не мог остановиться, но, скорее всего, просто меня не видел.
Так что поймать поезд автостопом у меня не получилось, но попробовал я уже вон когда!
И вот ты сидишь на этой горе, иногда проезжают поезда, которые тебя не видят, вдали огонёчки, ты без сил, вырубаешься, замерзаешь, хочешь спать. Но спать негде, поэтому просто спускаешься чуть ниже и ложишься на лыжи в сугробчик.
Вокруг невысокие ёлки. Снег есть, но не такой глубокий, чтобы вырыть нору, спрятаться от ветра и холода. Да и что бы я там вырыл в темноте?
Поезда продолжали ездить, они меня будили, но я засыпал дальше.
Помню сон. Сплю, и у меня на кровати белая простыня. Я её трогаю и думаю: почему она такая холодная? Просыпаюсь, а у меня рука голая – варежка сползла, свернувшись в комок ото льда… Трогал во сне снег.
Затолкал, как смог, руку в эту заскорузлую заледеневшую варежку. Заснул снова.
Пробуждаюсь я от толчков. Меня расталкивают двое парней, старшеклассников. Ярко светит солнце, утро!
Парни:
– Это он, нашёлся!
Меня поднимают под мышки:
– Идти можешь?
Я:
– Да, могу.
Делаю два шага и падаю в сугроб. Они такие:
– Всё понятно.
Один снял дублёнку и перекинул её через мои лыжи мехом наверх. Положили меня на эти носилки, укрыли ещё чем-то и потащили.
А вот что было накануне, когда я вечером с друзьями расстался у леса.
Возвращаются они после лыжной прогулки и заявляют моим родителям:
– Лёша поехал ещё пять километров прокатиться.
Идёт время, темнеет, а я ни фига не возвращаюсь. Родители в шоке, поднимают всех на ноги: милиция, скорая, школа… Весь район ночью выходит меня искать, прочёсывать лес – с фонарями.
До меня дошли утром.
Один из двоих старшеклассников, который меня нашёл, был братом моего одноклассника. Мир мал и в лесу.
Напрямик от места, где я выходил на трассу, до Лысой горы набиралось не больше трёх километров – не так уж и далеко. Дотащили парни меня на носилках из дублёнки буквально до того места, откуда я выезжал. Там краснели крестами две скорых, не знаю уж, зачем так много.
В одну из этих скорых меня закладывают. А я более-менее в себе, всё понимаю, просто замёрз и не выспался. Скорая меня везёт, врачи в пути прощупывают, что у меня с руками, ногами, пальцами.
Привезли в больницу, тыкали меня иголками, проверяли чувствительность. Прикол – всё на месте, ничего не отваливается, только подушечки на пальцах рук и ног и пятки отморозил. Их мне потом мазали каким-то рыжим раствором. Две недели я лежал в этой больничке, отогревался.
Про относительность всего в этом мире: когда меня только привезли в больницу, я такой: «Родители сейчас придут, убьют меня за эти проделки». Появляются родители, и я наблюдаю нечто невероятное: принесли мне торт, печенье, игрушку какую-то. Обнимают меня… А я думаю: что вообще происходит?
Ещё тогда можно было сделать вывод: если ты делаешь что-то не то, но преодолеваешь определённый незримый порог, то реакция окружающего мира на твои действия может оказаться неожиданной!
А если не усложнять, то родители просто были очень рады меня видеть живым и в целом здоровым, а остальное было не так уж и важно!
После этого два года отец не пускал меня кататься на лыжах. И вообще в лес зимой.
Но потом сдался. На Урале это просто невозможно: вся зима у детей в лесу проходит – на лыжах, коньках рядом на стадионе, санках и всём таком. Так что скоро я катался как все, доезжал и до этой Лысой горы, и дальше. А город, огни которого я видел тогда ночью с горы, оказался Берёзовским.
Забавное последствие: до этого случая я учился на четвёрки, а после поднялся до пятёрок, вплоть до золотой медали, а там и до красного диплома в универе.
Я всё пытался понять, что было первичным: то, что я что-то подморозил и оттого стал лучше соображать, или сработал человеческий фактор, когда учителя после таких событий стали чуть лучше ко мне относиться или, возможно, больше уделять мне внимания?
В итоге, нужно признать, это было сильное впечатление для ребёнка, и я до сих пор помню множество мелких деталей того дня и той ночи.
И сделаю оптимистичный вывод: даже в минус шестнадцать маленький уральский человек может проспать всю ночь на снегу и потом продолжить жить как ни в чём не бывало!