Очередное утро. Просыпаюсь. Идёт моя третья неделя в изоляторе.

В этот период мы стали чаще и ближе общаться с Иваном.

Никогда бы не мог представить, что подружусь с человеком такой среды. Но, как неоднократно я убеждался, жизнь вообще может разворачиваться не очень предсказуемо, ну и, кроме того, человек с любым опытом – это прежде всего просто человек.

Иван делился со мной своими воспоминаниями с воли.

Он жил в дорогом районе Симферополя с девушкой, любил её, в хорошие времена приносил домой цветы, продукты, а она готовила.

Рассказал, как нелепо забрали его в спецприёмник: потребовали показать документы в час ночи у ларька, куда он вышел за сигаретами, – забрали прямо в шлёпках, рядом с его домом.

Познавательно было послушать и о том, как Иван начал заниматься своей «работой» и первый раз уехал на зону.

Взяли его глупо, по случайности. Наворованное в какой-то квартире подельники в больших сумках переносили в другое место. Занеся всё в подъезд так называемого склада, один из напарников вышел на улицу – перекурить.

Мимо проезжал «газик» с милиционерами. Они решили проверить у подозрительного товарища документы, а один из патруля на автомате заглянул в подъезд.

Баулы, естественно, вызвали интерес, и, заглянув в них, патруль без лишних слов товарища повязал. Затем милиционеры поднялись по лестницам и забрали Ивана и третьего, сидевших на пятом этаже.

Да, вот он – когнитивный диссонанс!

Я понимаю прекрасно, что общаюсь с вором-домушником, что он совершал реальные преступления, даже отсидел за это. И понимаю ещё, что, если бы у меня вынесли квартиру, моя реакция и ощущения на эту тему были бы однозначными – от опустошения и злости до проклятий и желания гореть ворам в аду.

Но вот я здесь, общаюсь с Иваном и принимаю его идиотскую профессию почти как нормальную – не самую престижную, конечно, но всё же работу.

И говорим мы больше даже не про это, а про обычные человеческие моменты, каким-то образом связывающие нас в этом месте.

– Я помню того капитана, который тебе наобещал при заезде, – произнёс Иван, попивая за столом остывающий утренний чай.

С пару недель я по-дружески отдавал ему половину своей порции: для меня местный чаёк был слишком крепок, и после полной чашки у меня начиналось небольшое сердцебиение. Иван даже не поверил – как, чифир отдают? Но мне хватало и половины.

– Он же меня тоже оформлял, за пару дней до тебя, получается, – продолжал мой друг-домушник. – Пока меня записывал, рассказал, что за два часа до этого к нему привели человека на оформление. Так этот лось при задержании весь патруль раскидал, чуть ли не ногами, потом вырвался от них и побежал. – Иван поставил кружку на стол и откинулся, покачиваясь, на стуле. – Его минут за десять поймали снова, привели в чувство понятными методами, притащили в изолятор. Так наш капитан заявил: «Я этого боевика брать не буду, неизвестно, чего от него ждать», – и приказал патрулю его вывести и отпустить на все четыре стороны. Патруль, думаю, не понял такого после своей работёнки! – Он засмеялся своими золотыми коронками.

– Получается, они грубой силы боятся, даже когда все при оружии? – Я был впечатлён историей. Вспомнил себя, блеющего: «Дайте позвонить…»

– Конечно, – Иван брякнул по столу кружкой с недопитым чаем, – так всегда работает: силу уважают и боятся даже те, кто в погонах. Хрен знает… Лучше б я боевиком стал.

* * *

Наступил момент, когда я поймал нас на обсуждении еды!

Иван рассказывал, как с очередного «заработка» он мог пару месяцев не париться о финансах и ежедневно приносить домой колбасу, сыр, фрукты, любой хлеб, понятное дело. Местного вина всегда было вдоволь, никто всего и не выпивал. Ему готовили борщи и жарили котлеты.

Любимым же блюдом у него было мясо по-адмиральски. Большой кусок говядины, под килограмм или полтора, отмачивался в уксусном соусе и затем протыкался со всех сторон ножом. В отверстия закладывались нарезанные длинные бруски сала, мясо перчилось и солилось. Затем всё это час жарилось в закрытой кастрюле в печке под плитой.

Я же делился с ним тем, какие вкусные ел в детстве сырники – их готовила мать, и в нашей семье, к слову, их всегда называли творожниками. А в середине восьмидесятых был период длиною в несколько лет, когда меня буквально каждую субботу, вручив рубль, посылали в кулинарию за килограммом дрожжевого или пельменного теста – какое будет в продаже. По пути домой я, отщипывая тёплую пахучую массу из полиэтиленового кулька, съедал, думаю, граммов пятьдесят, если не все сто!

Если в магазине было дрожжевое, мы всей семьёй делали из него пирожки или беляши. Жарили по-уральски, крепко, на сковороде. Если попадалось пельменное – делали чебуреки, тоже великолепно!

А пельмени у меня лепила бабушка, и всегда в один заправляла копейку: кому попадётся, тот самый счастливый! Во-первых, с таким трюком все жевали пельмени очень вдумчиво, чтобы не остаться без зубов, а во-вторых, почему-то эта копейка всегда попадалась мне, самому младшему за столом, и все меня с этим поздравляли. Я всё думал: какой же я удачливый! Ну не могла же она мне этот пельмень специально подкладывать?

Мы обсуждали и обсуждали эти гастрономические темы, и наши разговоры мне сильно что-то напомнили…

Блин, как же мы все ругали тогда Грека с его другом!

Я сам проклинал его мысленно за такие разговоры – соблазнительные, мучительные, вызывающие у слушателей ментальные страдания. А сейчас что происходит? Я сам с удовольствием перебираю с Иваном эти сумасшедшие, противоречащие нашему месту обитания и здравому смыслу кулинарные истории!

Конечно, позже, вспоминая эти беседы, я понимал, что человеческий разум хотя бы разговорами или снами пытается заполнить то, чего ему не хватает в реальной жизни. В таком общении ты мог поймать счастливый момент удовольствия от еды или даже ощутить виртуальную сытость, которая в реальности была недоступна.

Короче, не суди другого, вынес я в очередной раз, – ты можешь просто не понимать, что у него происходит. Дай время – удивишься и самому себе.