Удар в дверь. Лязг замка.

Дверь с металлическим грохотом бьётся о стену, сотрясая даже кровати.

Я просыпаюсь и, не понимая, что происходит, поднимаю тяжёлую голову и оглядываюсь. Примерно то же делают другие арестанты в камере.

– Встать и р-р-рассчитаться! – рявкает кто-то низким голосом, хриплым и неровным. – Встаё-ё-ём, суки!!

Сколько вообще времени? Неужели утренняя поверка? Нет, в окне темно. По ощущениям – глубокая ночь.

Арестанты встают – кто быстро, кто помедленней, и начинают выстраиваться. Одного пришлось расталкивать – он не проснулся по крику, потребовалась дополнительная встряска от соседей.

Перед нашим заспанным, растрёпанным отрядом, немного пошатываясь, выходит толстый невысокий человек в форме. Ему лет сорок пять. Рядом с ним на коротком натянутом поводке – крупная неспокойная немецкая овчарка. С толстяком пять сопровождающих, включая знакомых нам капитанов и лейтенантов.

Человек с овчаркой пьян.

– Фамилии каждого, пошли! – Человек подтягивает овчарку и снова приотпускает поводок.

Наш отряд начинает рассчитываться, каждый говорит как может – сипло, невнятно. Когда счёт доходит до меня, человек заглядывает чуть выше моих глаз и кричит:

– Что с волосами? Антисанитар-р-рия! Сегодня же на стрижку!

Мои волосы должны быть, как обычно, в пучке, спрятаны за головой. Но при неожиданном подъёме я, разумеется, не успел их собрать. Молчу, препираться точно не в моих интересах.

– Вы тут все на казённом довольствии, зеки, понимаете? Государство вас кормит и поит, сод-д-держит… – В этот момент громкая глубокая отрыжка вырвалась из утробы оратора.

– Если, вы, бестолочи, что-то надумаете, перегрызу глотки! – Он прошёл вдоль шеренги и снова дёрнул овчарку, удерживая её на минимальной от нас дистанции.

Сопровождающие стояли у двери толпой, без строя и какого-либо порядка. Они смотрели на этот сеанс внушения спокойно и молча. Для театральной массовки такие эпизоды – привычное дело, что там переживать!

Мазнув по нашей шеренге осоловелым взглядом и рыгнув ещё раз, начальник развернулся и направился к выходу из камеры. Толпа в фуражках освободила ему и собаке проход, дав им выйти первыми. После вышли и сопровождающие.

Дверь снова лязгнула. По доносящемуся из-за двери гулу мы поняли, что делегация заходит в следующую камеру.

* * *

Взъерошенные, невыспавшиеся и выбитые из привычной колеи, мы расселись по кроватям.

– Начальник изолятора, что ли? – Иван озвучил правдоподобную, по моему мнению, версию.

– Похоже на то, первый раз его вижу, – откликнулся кто-то.

– Порядки приносит как с красной зоны, – продолжил Иван, – задвигает старую песню, которой нам там все мозги промыли. Типа мы у него на содержании… Если меня отсюда выпустить, я и без него себя смогу содержать! Мне эта баланда не сдалась – я могу и на еду заработать, и обед себе сварить, если надо.

Я же сидел, думая о своём хаере, впервые заехавшему так далеко в зону риска. Поправив его в обычное стянутое состояние, я спросил у Ивана:

– Слушай, что думаешь про волосы, заставят?..

– Да он про тебя больше не вспомнит! А если другие за несколько недель не дёрнули, то и сейчас не будут. Кому мы тут сдались?

Скоро я в очередной раз убедился, что люди с соответствующим опытом действительно умеют предсказывать будущее в знакомой им среде.

Про меня никто не вспомнил ни на следующий день, ни потом.

Вообще, этот взбалмошный ночной подъём остался в моей памяти как анекдотичный ритуал устрашения, который обе стороны исполняют по известным правилам: администрация по настроению запугивает арестантов; арестанты делают вид, что им страшно.

Мне же в первую очередь было удивительно убедиться в том, что персонажи и сцены, встречавшиеся мне прежде только в книгах или фильмах, существуют в природе на самом деле. Именно такие люди, подсчитывая выкуп с заключённых и перекладывая их пайку в свой желудок, управляют этой системой. И да – на встречу с арестантами они таскают с собой немецких овчарок!

Через пять минут после закрытия двери народ снова засыпал на кроватях – до подъёма по распорядку.