— Похоже, ты никогда так и не прекратишь говорить глупости, Твист. В конце концов, — Лайнел отошел от камина, — Рождество — отличное время для посещения Парижа.

— Согласен, — кивнул Александр. — Думаю, нам стоит отправиться туда сегодня же.

— Да что вы такое говорите? — Оливер ошарашенно переводил взгляд с одного на другого. — Вы действительно собрались ехать со мной, несмотря на серьезный риск?

— Раз уж мы вместе разъезжали, ловя приведения и разбираясь с проклятиями, что навело тебя на мысль, что мы не сделаем тоже самое ради твоей дочери? — профессор положил ему руку на плечо. — Пусть Скотленд Ярд работает на территории Англии, но сидеть и ждать результатов мы не будем. Если за всем этим стоит Драгомираски, что с каждой минутой мне кажется все более вероятным, то в эту самую минуту похитители уже пересекают Ла-Манш.

— А если они направляются в Париж к князю, то вам понадобится наша помощь, — добавила, поднимаясь со своего кресла Теодора. — Я могу провести вас в его апартаменты на острове Сен-Луи.

Ее слова оказались для Оливера такой неожиданностью, что он не сразу среагировал.

— Благодарю вас за предложение, Теодора, но я не думаю, что… Все мы знаем, что вы тоже находитесь в опасности, и, если, сопровождая нас вы снова окажетесь в поле зрения своего бывшего патрона…! Никогда себе этого не прощу.

— Если Константин хочет меня убить, он сделает это где угодно, и не важно, где я при этом буду находиться, — сухо ответила она. — Например, он прямо сейчас может ворваться в этот дом со своими людьми, покончив заодно и с Уэствудами. Может напасть на меня, как только я выйду на улицу или даже появиться ниоткуда посреди Хайгейтского кладбища. Но если я буду сидеть и размышлять об этом, то вскоре сойду с ума.

— Тем не менее, ваше предложение выглядит слишком компрометирующим для той, кто еще недавно собирался связать свою жизнь с этим негодяем. Серьезно, Теодора, вы вовсе не должны…

— Я предлагаю вам то, что должна была сделать, когда была еще девочкой, а Константин лежал в колыбели — удавить его собственными руками. Вместо этого я совершила страшную ошибку, привязавшись к нему, не имея представления о том, в какого монстра он может превратиться, — она тряхнула головой, в черных глазах пылала решимость. — Я не позволю, чтобы кто-то снова расплачивался за мои ошибки, даже если князь утянет меня за собой в ад, когда я покончу с ним.

ЧАСТЬ 2

Три рыцаря

Глава 7

Студия была такой маленькой, что дневной свет едва пробивал себе дорогу среди собравшихся в ней людей и бросал целую симфонию теней на прислоненные к покрытым трещинами стенам картины. Сидевшая перед мольбертом Вероника Куиллс молча проклинала всех своих соседей-художников, которые именно сегодня решили устроить одну из своих зажигательных вечеринок. Она планировала закончить картину, над которой работала, «Рождественское утро в квартале Пигаль[1]», но царившая вокруг нее болтовня не давала ей сосредоточиться и настроиться на мысли о юной проститутке, которая, по замыслу, с грустью вспоминает невинные рождественские дни своего детства, поднимаясь из постели, где накануне ночью вновь предала саму себя. «Все чего я достигла, так это что выглядит она как с похмелья, — подумала Вероника, проводя кистью по старым выпускам «Французского Меркурия», чтобы убрать излишки краски. — Когда же они заткнутся?»

— Я только хотел сказать, что подобные сцены выглядят совершенно мертвыми и нет смысла пытаться их оживить, — очень категорично заявлял в эту самую минуту молодой человек, сидящий верхом на повернутом спинкой вперед стуле. — Какой смысл в написании революционных манифестов, если затем мы лишь повторяем извечные запылившиеся клише, подобные этому?

— Да ладно тебе, Пабло, ты тоже писал проституток, — напомнил ему один из художников. — И, по твоим же объяснениям, тебе это казалось вполне себе новой и рискованной темой.

— Да, но я не писал то, что оставляют позади парижские джентльмены, проведя время в борделе. Ни одна из моих девиц не была похожа на кающуюся Магдалину.

— Значит, им повезло: не стоило тебе так часто к ним ходить, — ответила Вероника.

Мужчины расхохотались, и даже позировавшая для Вероники девушка усмехнулась на своем убогом пьедестале. Она сидела, подогнув одну ногу и запустив руки в белокурые волосы, словно расчесывая их после пробуждения. В студии, несмотря на установленный маленький обогреватель, было так холодно, что девушка время от времени начинала дрожать. Вероника даже рисовала в митенках[3].

Пабло подошел, чтобы взглянуть на ее работу. Когда он наклонился поближе к Веронике, на его правый глаз соскользнул темный локон.

— Видишь теперь, что я имею в виду? Идея-то хорошая, но слишком традиционная. На протяжении многих веков художники пишут подобные картины: все одинаковые, без индивидуальности, без души.

— Как думаешь, если я тебе сейчас тресну, смогу ли вскрыть твою башку и увидеть душу?

— Я серьезно, — настаивал молодой человек, не обращая внимания на усмешки приятелей. — Ты выше всего этого… выше академизма старой школы, которого все от тебя ждут. Как же ты собираешься присоединиться к революционному искусству, если не избавишься от этого балласта.

— По правде говоря, я слишком устала, чтобы об этом думать, — Вероника покачала головой, встряхнув спутанными каштановыми кудрями, достигающими талии. — Хотя бы иногда мне хочется писать без какой-либо сверхидеи.

— Дело твое, — ответил он, пожимая плечами. После короткого спора, некоторые предложили пойти что-нибудь выпить в «Проворном кролике»[4], другие посетовали на пустые после вчерашней пьянки карманы, а Пабло напомнил, что сегодня же вечером должен уехать в Барселону. В конце концов, все договорились проводить его на вокзал. Молодой человек похлопал Веронику по плечу и добавил: — Увидимся в следующим году. Постарайся не общаться с англичанами слишком часто, или так и будешь писать банальности.

В ответ Вероника поморщилась, не отводя взгляд от кисти. Когда мужчины, шутя и смеясь, покинули, наконец, студию, Вероника облегченно вздохнула, наверное, впервые за весь день. Удивительно, но с некоторых пор все эти дебаты о том, что современно, а что нет, что является истинным искусством, а что — чем-то незначительным и преходящим, стали навевать на нее невероятную скуку. Когда она, не обращая внимания на советы своего дяди Александра, покинула Оксфорд дабы окунуться с головой в жизнь парижской богемы, то почувствовала, что у нее вот-вот начнется совершенно иная, новая жизнь. Возможность поселиться в старом корабле, расположенном в лабиринтах Монмартра, в этом скоплении комнат с протечками и скрипучими шаткими лестницами, известном под названием Бато-Лавуар[5], казалась ей высшей степенью бунтарства. Поначалу все ей казалось действительно интересным, но с каждым днем, проведенным в окружении художников, Вероника все больше понимала, что это место не для нее. Она не знала, чего ищет, но была уверена, что не никогда не найдет нужного в этой студии, которую делила с полдюжины шумных и склочных художников, которые не умели работать в тишине. Не найдет она искомого и в постелях, куда ее пытались зазвать лишь тогда, когда было слишком холодно.

Она даже не могла тешить себя душещипательными воспоминаниями о былых страстях. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз провела ночь с Лайнелом дождливым октябрьским днем, вскоре после возвращения из Нового Орлеана. Тогда она притащила его за руку в Адский переулок, чтобы вызвать у него хоть какую-то реакцию. Но взгляд, который бросил Лайнел на раздевшуюся перед ним Веронику, полный отчаяния, боли, ярости, показал девушке, что даже так она не сможет ему помочь. Все, что она могла тогда сделать это уснуть рядом, положив голову Лайнела себе на грудь и закусив губу, чтобы не проклинать во весь голос ту, которая смертельно ранила ее друга.

Сама не зная почему, девушка вдруг вспомнила о Свенгали, своем питомце вороне, который пару месяцев назад погиб, попав под колеса экипажа на Монмартре. Он словно принадлежал другой жизни, в которой Вероника была Вероникой, которая еще не видела разницы в том, что она хотела дать миру и тем, что мир хотел от нее получить. Девушка не сразу заметила, что ее кисть остановилась, стирая контуры розового соска.

— Похоже, на сегодня мы закончили, — недовольно произнесла она.

Не было смысла продолжать работу, когда мысли витают так далеко. Пока модель спускалась с помоста, Вероника собрала рисовальные принадлежности и отнесла их на столик у окна. Сунула кисть в банку с растворителем, рассеянно помешала, глядя на город, окутанный таким густым туманом, что делало его похожим на парилку. С высоты Монмартра, парижские улицы казались бесконечными гирляндами фонарей, цепочками света, напоминающими процессию затерянных душ.

Определенно, настроение у Вероники было мрачнее некуда. Девушка еле сдержала вздох разочарования, стряхивая кисть и обращаясь к модели:

— Ширма в углу, рядом с неиспользованными холстами. На твоем месте я бы пододвинула ее поближе к огню — сейчас так холодно, что ты можешь заболеть.

— В этом нет необходимости, — прозвучал голос с сильным акцентом уроженки севера Англии. — Ты провела столько времени рисуя меня, что знаешь мое тело лучше меня.

Удивленная Вероника повернулась и увидела, что девушка подошла к мольберту. Она по-прежнему была обнажена, по плечам рассыпались волосы цвета патоки. Локоны лежали волнами как после того, как поспишь с заплетенными косичками. Натурщица с улыбкой показала на холст:

— Мне нравится, — произнесла она. — Если честно, я боялась, что ты окажешься из этих современных художников, которые рисуют рот на ухе, а глаза на шее.

— Ты представить себе не можешь, что я готова отдать ради того, чтобы ты повторила свое определение кубизма перед моими коллегами, — рассмеялась Вероника. — Если честно, авангардизм — это не мое.

— Я поняла это после вашего разговора. У вас и правда не сильно много общего, помимо профессии, — ответила девушка. Она направилась к ширме взять блузку и продела руки в длинные рукава. — Надеюсь, ты ни с кем из них не сблизилась по-настоящему. Романтические отношения между художниками были бы сущим кошмаром. Два эго, сражающихся друг с другом!

— Я и сама точнее бы не сказала. Похоже, ты хорошо знаешь этот мир, эээ…

Вероника со стыдом осознала, что не помнит, как зовут натурщицу, а ведь наверняка ей об этом говорили. Девушка улыбнулась.

— Эмбер, — закончила за нее та и протянула руку. — Могу я называть тебя Вероникой?

Рукопожатие было на удивление крепким, почти крестьянским. Вблизи Вероника увидела, что девушка еще красивее, чем казалось на первый взгляд. Голова словно сошла с полотен Боттичелли — волосы точно такого же оттенка темного золота Вероника видела три года назад в галерее Уффици[6], когда ездила с дядей во Флоренцию. Глаза того же цвета и рот, крупный и чувственный, того самого природного красного цвета, который невозможно повторить ни одной помадой. Пока Вероника ее разглядывала, Эмбер наклонилась взять что-то из сумки.

— Можно? — спросила она, показывая кисет с табаком. Вероника кивнула. — Присоединиться не хочешь? Я с обеда не курила, не представляешь как мне это сейчас надо.

— Спасибо, лучше не надо. Париж и так развратил меня более, чем достаточно за эти два года.

— Да ладно тебе, — усмехнулась Эмбер, ловко скручивая сигару. Прикурив от свечи, девушка с наслаждением затянулась. — «Зеленую ведьму»[7] пробовала? Не думаю, что поразвлечься с парой бокалов абсента является смертным грехом. Все парижские художники так делают.

— Меня волнует не столько спасение души, сколько похмелье. Последний раз, когда меня позвали с собой в Бато-Лавуар, я не могла подняться с постели до следующего вечера. Если бы меня тогда увидел мой дядя, то не прислал бы больше ни гроша.

— Ага, значит, ты — девушка из приличной семьи? — веселилась Эмбер. — Паршивая овца, чьим родственникам лишь остается оплачивать ее проказы?

— Можно сказать и так. После смерти отца я жила в Оксфорде с дядюшкой Александром. Он преподает в Магдален-колледже, так что, сама понимаешь, он не из тех, кто оценит богему. Если честно, у нас вообще ничего общего, но это не значит, что я его не люблю. — Вероника помолчала немного и улыбнулась. — Невероятно, но я до сих пор вспоминаю о нем каждый раз, когда делаю нечто, что может показаться ему не женственным. Боюсь, я никогда не стану идеальной племянницей.

— Ох уж эта английская мораль, — ответила Эмбер. — Как мне все это знакомо. Я тоже родилась в Англии, но много лет назад переехала в Париж. Мой отец провел здесь почти всю жизнь, хоть и является уроженцем Йоркшира.

«Йоркшир, — подумала Вероника, — так вот откуда этот акцент». И тут, словно ее вновь настигло влияние дядюшки, она осознала, что разговаривает с едва знакомой женщиной, которая до сих пор сидит перед ней раздетой. Одно дело позирование и совсем другое, вести себя так, будто все в порядке вещей.

Похоже, Эмбер прочла ее мысли, так как начала застегивать блузку и сказала:

— Я как раз собираюсь к нему, чтобы провести вместе последние часы Рождества. Почему бы тебе не пойти со мной, чтобы на время отвлечься от всего этого?

— Что? — изумленно переспросила Вероника. — Присоединиться к тебе с отцом?

— Именно так. Думаю, это не самая подходящая ночь, чтобы быть одной, а твои приятели явно не вернуться в ближайшие несколько часов. У тебя есть какие-то другие планы?

По правде говоря, планы Вероники состояли в том, чтобы разогреть остатки предыдущей трапезы и устроиться поудобнее на кровати с романом Джорджа дю Морье[8]. Не самое интересное времяпрепровождение, но, тем не менее, девушка сомневалась в ответе.

— Благодарю тебя, Эмбер, но я не уверена, что твоему отцу это понравится. Как ты сама сказала, Рождество принято проводить в семейном кругу и…