— Но ведь до сих пор его интересы распространялись на коллекционирование паранормальных артефактов, — ответил Александр после непродолжительного молчания. — В Хлое нет ничего, что могло бы его заинтересовать, она ничем не отличается от любой другой девочки четырех…

Его голос угас словно свеча. Профессор повернулся к неподвижно сидевшему Оливеру и увидел в его глазах подтверждение своих опасений.

— Подожди, — проговорил он, медленно подходя к молодому человеку. — По-моему, я только что понял, что происходит. Похоже, есть еще кое-что, о чем ты нам еще не поведал, верно, Оливер?

— Если ты про мою теорию относительно похищения, то нет, — ответил друг.

— Нет, я говорю о Хлое. До сих пор ты ни разу не упоминал, но… с твоей дочерью происходит что-то странное? Нечто, подобное психометрии Эйлиш?

Вместо ответа, Оливер глубоко вздохнул. Не было необходимости отвечать: боль, которую он держал в себе долгие годы, говорила сама за себя.

— Думаю, ты прав: я вынужден все вам объяснить. Но, боюсь, услышанное вам не понравится.

—

[1] Сэмюэл Джонсон (англ. Samuel Johnson; 7 [18] сентября 1709 года — 13 декабря 1784 года) — английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения, чьё имя, по оценке «Британники», стало в англоязычном мире синонимом второй половины XVIII века.

Глава 6

— Я знал об этом с того самого момента, когда впервые увидел ее глаза там, в спальне, которую мы с Эйлиш так никогда и не разделили. Мы тогда только что похоронили ее, я был совершенно разбит и заставил себя думать, что увиденное было лишь плодом моего воображения. Что на самом деле ничего странного с моей дочерью не происходит, что сходство с матерью объясняется наследственностью и ничто из объяснений князя Драгомираски в Новом Орлеане не имеет к ней отношения. Я знал, что вы сочтете меня ненормальным, поэтому никому из вас не сказал о моих подозрениях. Я позволил вам думать, что меня снедает лишь смерть жены, но, с прошествием времени, ситуация осложнилась. Пока Хлоя была младенцем, я относительно легко воспринимал возгласы окружающих «Как же она похожа на Эйлиш» или «Какое для тебя утешение, что дочь стала живым воплощением ушедшей супруги». Можно подумать, мне от этого могло стать легче. Но когда она немного подросла… — Оливер немного помолчал, глядя в окно невидящим взглядом на покрытые снегом готические склепы. — Как только Хлоя начала говорить, все ее слова лишь подтверждали мои сомнения. Меня она стала называть не «папа», а «Оливер». Мои мать и сестра посчитали это очаровательным, но я… я в это время смотрел ей прямо в глаза и видел, что обращается ко мне не девочка. Внутри нее просыпалась взрослая женщина, словно бабочка, постепенно покидающая кокон, дабы обрести новое тело, которое еще ей незнакомо, но при этом возвращающаяся в уже знакомый ей мир. Это ее «Оливер» не было зовом, желающего привлечь внимание ребенка. Это было приветствие узнающей меня женщины.

К его вящему удивлению, когда Оливер повернулся к своим друзьям, то осознал, что те смотрели на него вовсе не со скепсисом, а, скорее, с ошарашившей их растерянностью. Теодора сидела с приоткрытым от изумления ртом, и, судя по тому, как девушка побледнела, Оливер понял, что услышанное показалось ей очень даже знакомым.

— Тем не менее, я и тогда попытался себя убедить, что это невозможно. Разве мало дочерей, которые со временем вырастают в точную копию своей матери даже тогда, когда мать умирает, и у девочки не было возможности перенять ее манеры и привычки? — Молодой человек грустно покачал головой. — Я находил происходящему тысячу объяснений, любое из которых мне казалось менее страшным, чем реальность. А тем временем Хлоя повсюду следовала за мной на четвереньках, обнимала меня за ноги и мне лишь оставалось обратить, наконец, на нее внимание, потому что, несмотря на все мои страхи, я полюбил ее всей душой. Иногда, засыпая у меня на руках она вдруг смотрела на меня и говорила: «Я так скучала по тебе, пока ты был в Новом Орлеане», или могла лопотать что-то как любой младенец и вдруг стать серьезной и спросить: «Ты действительно перестал писать? Разве ты мне не обещал еще в Ирландии, что я навсегда останусь твоей музой?». Казалось, что я … схожу с ума. Более того, эти моменты, когда Хлоя становилась Эйлиш, заканчивались также быстро как начинались и она снова становилась самой собой, маленькой девочкой. Все мои попытки поговорить с Эйлиш не приносили никакого результата.

— Погоди минутку, — перебил его Александр, широко раскрыв глаза, — ты хочешь сказать, что твоя дочь не реинкарнация своей матери, а то, что в ней живут две личности?

— Две души, сменяющие друг друга так, что я никогда не могу знать на сто процентов с которой из них я разговариваю в тот или иной момент, пока она не начинает отвечать, — тихо подтвердил друг. — Абсурдность ситуации заключается в том, что после смерти Эйлиш я так хотел вновь поговорить с ней, а теперь, когда знаю где находится ее душа, очень хочу, чтобы она, наконец, обрела покой. Я любил ее больше, чем кого-либо в своей жизни, да и Хлою я полюбил задолго до ее рождения, потому что мы с Эйлиш были очень воодушевлены предстоящим родительством. Но иметь их теперь здесь обеих одновременно просто сводит с ума. И, словно этого мало, за последние несколько месяцев я понял, что наши с Эйлиш отношения — это не единственное, что помнит моя дочь.

— Ты хочешь сказать, что она хранит воспоминания о своей предыдущей жизни? До своего отъезда из Ирландии? — Удивился Август. Оливер кивнул.

— Пару месяцев назад, вернувшись из Шелдонского театра, куда меня заставила пойти Лили, я обнаружил дочь играющей на арфе Эйлиш в гостиной.

— Но это невозможно, — изумленно воскликнула Теодора. — Четырехлетняя девочка не может играть на таком сложном инструменте! Ее пальцы еще не готовы для этого!

— Да, конечно, некоторые ноты она, в силу возраста, сыграть не могла, но в то же время, играла она, словно полжизни провела за инструментом, я даже узнал произведение. Это была Caioneadh Airt Uн Laoghaire, ирландская поэма, для которой Эйлиш придумала аккомпанемент будучи еще подростком.

— Кажется, я помню эту пьесу, — удивился Лайнел. — Не та ли эта мелодия, которую ее мать просила сыграть для нас, когда пригласила в Маор Кладейш?

— Если вы ее знали, то, может, Хлоя услышала, как вы ее напеваете? — неуверенно предположила Теодора. — Не думайте, что я не принимаю всерьез ваши опасения, лорд Сильверстоун, но, очевидно, что смерть жены оказалась для вас сокрушительным ударом. Это не первый случай, когда безутешный вдовец пытается увидеть дух покойной жены в дочери.

— Было еще много чего, Теодора, очень много. Знаете, что она сказала мне вчера утром, когда мы пошли на кладбище к могиле ее матери? Что лучше бы мы принесли розовые цветы, а не белые, чтобы они не напоминали те, которые она положила на могилу своей матери, Рианнон, перед отъездом с острова? Как она могла знать о таких подробностях, если ее там не было?

— А ты уверен, что не рассказывал ей об этом? — поинтересовался Александр.

— Я ей вообще никогда про Ирландию не рассказывал, — с горечью ответил Оливер. — Полагаю, что в глубине души я слишком боялся обнаружить насколько хорошо она уже знает обо всем, что там случилось.

— Может, она узнавала все это от Мод, — предположил Август. — Ведь она тоже была с нами на похоронах миссис О’Лэри. Если Хлоя когда-нибудь слышала ее разговоры с твоей матерью или сестрой, то могла узнать о белых цветах и…

— Нет, Август, она сама мне сказала, что никто с ней об этом не говорил. «Я помню это точно также как и все, что связано с мамой», — Оливер тяжело вздохнул. — Если бы дело было только в одном лишь необъяснимом феномене, я бы не заподозрил Константина Драгомираски, несмотря на то что знаю, насколько его интересуют подобные вещи. Но у меня из головы не выходит мысль о том, что они принадлежат одной семье, и то, что происходит с ним могло произойти и с Эйлиш.

— Подождите, — еле слышно переспросила Теодора, вцепившись в подлокотники кресла. — Что вы имеете в виду, говоря об «одной семье». Какое отношение Константин имеет к…

— Он является дядей Хлои, — обреченно ответил Оливер. — Эйлиш была старшей сестрой вашего патрона или, если точнее, сводной сестрой. Короче говоря, ее настоящим отцом был Ласло Драгомираски.

— Нет, — пробормотала Теодора. — Быть такого не может. Ваша жена была О’Лэри, лорд Сильверстоун! Ее отцом был владелец замка, в котором мы познакомились!

— Он был им для окружающих, включая саму Эйлиш…, но это была всего лишь история, придуманная Кормаком О’Лэри и его женой, чтобы избежать сплетен. Александр поведал мне об это перед возвращением из Нового Орлеана, потому что мать Эйлиш рассказала ему обо всем незадолго до смерти. — Пояснил Оливер. — У Рианнон была связь с князем Ласло, которая прервалась, когда он решил ее бросить. На тот момент никто не знал о беременности и до сих пор мы полагали, что об этом по-прежнему никто не знает…

— Тем не менее, он узнал, — закончил за него Александр. — Узнал, что где-то есть маленькая частичка его души, отщепленная от него двадцать четыре года назад, часть его самого, которая жила в Эйлиш, а потом, после ее смерти, перешла к Хлое. Поэтому Хлоя — это словно новая Эйлиш, точно также, как и Константин — это новый Ласло. История повторяется.

— «Новая жизнь после новой смерти», — добавил Лайнел. — Именно так он сказал нам тогда, на берегах Миссисипи… что Драгомираски обречены на реинкарнацию.

Судя по выражению лица Теодоры, она не была бы ошарашена больше, даже если б, например, прямо сейчас спрыгнула с поезда на полном ходу. Хайтхани, придя в себя после изумления, вмешалась:

— Все это, конечно, интересно, но мне с трудом верится, что в Европе, в 1909 году может произойти нечто подобное. Может, все-таки, дело в цепи нелепых случайностей.

— Да, вся эта реинкарнация звучит очень странно, — согласился Август.

— Нет, Август, я говорю не про реинкарнацию. В Индии все верят в цикл вечного возвращения, в возможность душ переселяться из тела умершего, в тело родившегося. Но расщепление души? Душа, разделенная на две ветви без потери силы и целостности для каждой из них?

— А может… может как раз что-то и было нарушено? — произнес Оливер, и взоры присутствующих обратились на него. — Может, именно это сподвигло Драгомираски похитить мою дочь. Уверенность в том, что по ее вине он ощущает себя неполноценным… — он простонал от безысходности. — Господь всемогущий!

— Означает ли это, что он собирается снова объединить две ветви? — сам себе не веря сказал Лайнел. — И будет растить Хлою, чтобы однажды, когда она вырастет…?

— Нет, — поспешил перебить его Александр, увидев побледневшего как мел Оливера. — Константин Драгомираски всегда планировал жениться на Теодоре. Он же сам называл ее своей нареченной, когда мы с ним познакомились!

— Если приказ пристрелить меня среди ночи является современным способом ухаживания, то да, можно считать, что мы помолвлены.

Теодора говорила с такой болью и грустью, что присутствующие не знали, что и сказать.

— Поверить не могу в то, что слышу. Этот мерзавец покушался на вашу жизнь? — после затянувшегося молчания спросил Александр.

— Три дня назад, когда я вернулась в наши парижские апартаменты на острове Сен-Луи, он ждал меня в своем кабинете, — объяснила девушка. — Поначалу я ничего странного не заметила. Мы поговорили о том, о сем, я рассказывала ему, как ходила за покупками, что заказала Уорту подвенечное платье… пока он не произнес нечто, совершенно выбившее меня из колеи, — тут она взглянула на Оливера. — Он спросил почему я не проинформировала его о том, что вашу тещу зовут Рианнон. Я даже не сразу поняла к чему это, но…

— Видимо, князь и сам узнал обо всем совсем недавно, — пробормотал Оливер, — и, полагаю, это стало для него полной неожиданностью. Как вы ответили?

— Что мне и в голову не пришло утомлять его такими подробностями, но Константин не стал ничего слушать. Просто сообщил, что на днях обнаружил нечто, на корню меняющее все планы, и что он очень сожалеет, но на этом наши пути расходятся. Теперь-то я понимаю, что тогда случилось: он узнал, что в Оксфорде есть кто-то, способный принести гораздо большую пользу через несколько лет, чем я. А так как я знала слишком много, он не мог позволить мне уйти просто так. Он решил просто стереть меня с лица Земли прежде, чем я доберусь до вас.

— Но, если вы всегда были одной из фавориток высшего европейского общества, — удивился Александр, — что навело его на мысль о том, что вы решите попросить помощи у нас?

Прежде чем ответить, Теодора встретилась взглядом с мрачным как никогда Лайнелом и пожала плечами.

— Думаю, мое присутствие здесь не имеет особого значение, а вот тот факт, что всеми своими связями в обществе я обязана именно патрону, то, как только я свяжусь хоть с кем-нибудь из них…

— Они тут же известят князя Драгомираски, и он снова натравит на вас своих псов, — закончил за нее Август. Сочувствующая Теодоре Хайтхани села на один из подлокотников кресла девушки. — Боюсь, вы правы — лучше вам никому не показываться на глаза.

— Да, но я не собираюсь прятаться в четырех стенах, — воскликнул все больше нервничающий Оливер. — После того, что нам рассказала сейчас Теодора, вижу, что этот человек способен на что угодно ради достижения своих целей. А Хлоя — всего лишь маленькая девочка, она не может за себя постоять. Да она ни дня в своей жизни не провела вдали от меня! — он закрыл лицо руками. — Не знаю, что я могу сделать, но сделать хоть что-нибудь я должен!

— Разумеется, но я не думаю, что этот Уиллоуби должным образом отреагирует на твои объяснения, — задумчиво произнес Александр.

— И что же нам в таком случае делать? — вставил Лайнел. — Сидеть сложа руки, пока этот сукин сын не сбежит с девочкой?

— А вы и не должны ничего делать, — ответил ему Оливер. — Это касается только меня…