— Когда ты в последний раз ела? — удивленно спросил он, увидев, что чашка опустела. Он не понимал, что происходит. — И откуда ты взяла эти… эти лохмотья? Почему на тебе нет теплой одежды?
— Я взяла их в одном дворе Сите, в Париже, — пробормотала девушка. — Это было первое, что я нашла. Я очень замерзла и не могла терять ни минуты.
— Но, что ты делала на Сите без одежды? Сейчас конец декабря, а нынешняя зима — самая холодная за последние полвека!
Теодора хранила молчание, уставившись на свои руки. Она казалась слишком измученной, чтобы продолжать разговор, так что Лайнел забрал чашку и встал с кровати, чтобы поставить ее обратно на стол. В этот момент послышался плач. Повернувшись к девушке, он увидел, что она снова обхватила руками колени и сотрясалась от рыданий, не в силах остановиться. Ошарашенный, он подошел к ней, но не знал, что делать дальше.
— Теодора, пожалуйста…, постарайся успокоиться, — Лайнел снова сел рядом с ней и протянул было руку, чтобы погладить по голове, но, в конце концов, не посмел до нее дотронуться. — Слушай, я понятия не имею, что случилось с твоим патроном, но вряд ли это настолько серьезно, как ты думаешь…
— Все кончено. Все кончено навсегда. После того, как я служила ему всю свою жизнь… как отказалась от всего ради преданности ему… он решил просто от меня избавиться.
— Это какой-то абсурд. Сама знаешь, как я его ненавижу, но ты всегда была светом его очей. Я уверен, он не позволит, чтобы с тобой что-то случилось.
— Он попытался меня убить, — всхлипнула девушка, и Лайнел остолбенел. — Приказал трем своим слугам, чтобы… чтобы они преследовали меня после того, как выкинули на улицу. Уже через несколько минут я поняла, что они собирались сделать…
— Убить тебя? О чем ты, черт тебя подери, говоришь? Нет, тут явно какое-то недопонимание.
— Я бросилась бежать, они тут же последовали за мной… Той ночью был сильный туман, и, наверное, он меня и спас. Когда я услышала первый выстрел, и пуля оцарапала мне ногу, я поняла, что выход у меня один. На мне была тяжелая шуба, мне пришлось сбросить ее на землю и побежать дальше, к Сене…
— Что ты имеешь в виду? — воскликнул Лайнел и в ужасе посмотрел на девушку. — Ты бросилась в реку, чтобы эти мерзавцы тебя не пристрелили?
— Они еще долго по мне стреляли. К счастью, я смогла расстегнуть платье, чтобы оно не мешало мне плыть. Течение понесло его и, благодаря мгле, наемники решили, что им удалось меня убить, в то время как мне удалось спрятаться под опорой ближайшего моста. Когда они, наконец, ушли, я выбралась на берег… Мне удалось пробраться в один двор и стащить там кое-что из одежды. Денег у меня не было, я никогда их с собой не носила и всегда платила чеками на имя моего патрона. Все, что у меня осталось, это гранатовая серьга. Вторую я, должно быть, потеряла, когда спрыгнула в реку. На следующее утро, прикрывая лицо словно шпионка, я продала ее в ломбарде за сумму, гораздо меньшую реальной стоимости. На эти деньги купила билет на корабль до Лондона, а сегодня утром, на Паддингтоне, другой, чтобы приехать в Оксфорд… к тебе…
Она взглянула на Лайнела глазами, полными слез. Тот по-прежнему не мог произнести ни слова.
— Я пошла искать тебя в Эшмоловский музей, но мне сказали, что ты давно там не работаешь. Они не знали, где ты и чем сейчас занимаешься. Потом я пришла сюда, но твоя экономка сказала, что тебя нет и отказалась меня пускать без твоего разрешения.
— Боже мой, — проговорил Лайнел. — Ты стояла на морозе все это время?
— Я должна была тебя увидеть, — ответила Теодора. — Это все, о чем я могла тогда думать… Я должна была поговорить с тобой, попросить прощения за Новый Орлеан, объяснить почему мне пришлось тебя оставить…
«Здесь мне объяснять нечего. Ты должна была выбирать между князем и мистером Никто, и приняла решение, которое приняла бы любая женщина на твоем месте,» — Лайнел закусил губу, чтобы не произнести вслух слова, которые могли бы лишь причинить девушке еще больше боли. Тем не менее, он не мог отрицать очевидное: не имея к кому обратиться, она пришла именно к нему.
Как же такое возможно, чтобы Теодора так глупо верила, что он не останется равнодушным также, как и остальные? «Нет, хватит. Все кончено».
— Думаю, что самым оптимальным будет тебе сейчас поспать немного, — сказал он после некоторой паузы. — Ты прошла через страшные вещи и должна отдохнуть. Можешь остаться тут на ночь, а утром, проснувшись, увидишь все в ином свете…
— В ином свете? — перебила его Теодора дрожащим голосом. По её щекам текли слезы. — Лайнел, ты думаешь, мои проблемы можно разрешить сном? Ты не понимаешь, что сейчас, без покровительства князя, у меня ничего нет: ни связей, ни денег, ни дома? — она снова зарылась лицом в колени, не переставая плакать. — А если он меня найдет, то у меня даже жизни не останется!
Голос ее прервался, Теодора съежилась таким комком боли и отчаяния, что Лайнел, хоть и чувствуя себя самым бесполезным человеком в мире, не посмел прикоснуться к ней. Он боялся, что если сделает это, то уже не сможет с ней расстаться. Слишком дорого ему стоило их последнее расставание, чтобы снова, добровольно, броситься в ту же пропасть.
Глава 3
В десяти минутах ходьбы от них, лорд Оливер Сильверстоун остановился на пороге магазина игрушек и открыл зонт, чтобы не позволить снегопаду слепить ему глаза. Снежные хлопья уже давно достигли размера львиных зубов и все сильнее кружились вокруг снующих от одного здания к другому жителей Оксфорда. «Это, должно быть, худшая ночь в году, несмотря на свое название[1], — подумал он, запахивая поплотнее черное пальто прежде, чем продолжить путь. В руке у него был завернутый в разноцветную бумагу пакет. — Как хорошо, что существуют дети, у которых все еще есть желание смеяться».
Недавно он подстриг волосы чуть ниже плеч и ветер, пробирающийся между шарфом и воротником пальто, заставлял их трепетать. Оливер шел, оставляя позади шумные магазины Корнмаркет-стрит, переполненные людьми так, словно был полдень, и готические окна отеля «Рэндольф», в котором вскоре подадут самый изысканный в городе предрождественский ужин. На улице, отделяющей здание отеля от музея Эшмола, несколько мужчин распевали «Carol of the Bells»[2], гремя жестянками, чтобы привлечь внимание прохожих. Оливер остановился на минутку, вытащил бумажник, положил банкноту в одну из жестянок и, улыбнувшись через силу музыкантам, направился дальше на север.
Постепенно музыка и радостные голоса стихли, Оксфорд погрузился во мрак, разбавляемый оранжевым светом фонарей. На кладбище Сент-Джайлс надгробные плиты почти полностью были скрыты под снежными шапками; следы посетителей, оставленные на кипарисовой тропе, практически исчезли. Молодой человек молча кивнул закрывавшему на ключ церковь викарию и остановился перед надгробием, которое за последние четыре с половиной года превратилось в его личную Мекку. Оставленные утром хризантемы тоже были засыпаны свежим снегом, на фоне которого даже белые лепестки казались сероватыми.
— Привет еще раз, — тихо произнес он после недолгого молчания. — Знаю, что мы совсем недавно навещали тебя, но я не мог не прийти снова и не поговорить с тобой.
Он подошел к могиле и смахнул с нее накопившийся снег.
— Недавно я проходил мимо Школы искусств Раскин, которую ты посещала, и вспомнил, словно это было вчера, про тот сочельник, когда я пришел за тобой, чтобы пойти на предрождественский ужин вместе с остальными. Незадолго до этого ты была у врача, который подтвердил твои подозрения: наша малышка уже была на пути в этот мир.
На его губах промелькнула слабая улыбка при воспоминании о поцелуе, которым он одарил жену прямо посреди улицы, услышав от нее прекрасную новость. Мужчина присел на корточки перед надгробием, как это проделывала его малышка накануне утром, и провел пальцем по гравировке: «Потерять ее — это словно потерять замковый камень».
— С тех пор многое изменилось, но я не забыл, что мы с тобой чувствовали в тот день, и каким сверкающим казался тогда снег, — продолжал говорить Оливер еще тише, — Это был самый лучший твой подарок для меня. Единственное, чего нам не хватало тогда для полного счастья… — он помолчал немного и прошептал: — … но все растаяло, словно снег в наших руках.
С невероятным усилием Оливер отогнал воспоминания, положил зонт на траву и взял в руки завернутый в красочную бумагу подарок.
— Наша Хлоя растет сильной и здоровой, Эйлиш. Ты могла бы ей гордиться… Моя мать часто повторяет, что я слишком балую ее таким количеством подарков, и, полагаю, в чем-то она права, но я не в состоянии сопротивляться. Я снова купил ей кое-что в одном из этих игрушечных магазинов, где заказывал подарки для детей прислуги Сильверстоун-Холла, — он приподнял пакет, словно показывая его. — Это кукла… Да, я знаю, что у нее их уже дюжины, но эта мне показалась особенной. Мне подумалось, что она понравилась бы вам обеим, потому что… потому что сделана из ткани и похожа на ту, которая была в твоей комнате в Маор Кладейш. Ты говорила, что она была твоей единственной подругой…
Его голос вдруг надломился, как если бы у скрипки оборвалась струна. Молодой человек сглотнул, склонив голову над оберточной бумагой, скрывавшей кукольное лицо.
— Это… это глупо с моей стороны, правда? Но я не могу перестать об этом думать, как бы ни старался. Не могу забыть о совпадениях и о том, что Хлоя сказала здесь мне сегодня утром — что тебе не нравятся белые цветы, потому что напоминают о тех, которые ты возложила на могилу матери в Ирландии. — Подняв взор, он заметил, что эпитафия расплывается у него перед глазами. И когда это успели увлажниться его глаза? — Об этом знали только ты и я, Эйлиш. Мне в голову приходит лишь одно объяснение происходящему, и я готов отдать что угодно, чтобы ошибиться…
Оливер почти удивился, ощутив струящуюся по лицу влагу. Он оперся рукой о землю, чувствуя сквозь перчатки ледяной холод снежного покрова.
— Я даже не совсем понимаю, зачем пришел сюда, — вдруг выпалил он. Его пальцы вцепились в чахлые пучки травы, словно пытаясь вырвать их, чтобы добраться до жены. — Нет смысла еженедельно разговаривать с камнем, на котором начертано твое имя, когда я вполне могу говорить с тобой напрямую, в моем собственном доме. Ты все время смотришь на меня глазами Хлои, говоришь ее губами, словно ничего не изменилось…
По какой-то странной причине, облеченные, наконец, в слова давно мучившие его сомнения ужаснули Оливера еще больше. Признать происходящее перед кем-то еще превращало подозрение во что-то реальное. Даже если этот «кто-то еще» уже мертв. И с каждым днем умирает все больше.
— Мне говорили, что я привыкну к твоему отсутствию, но они ошиблись. Я не могу идти дальше без тебя, Эйлиш. Я не обладаю ни здравомыслием Александра, ни силой Лайнела… Лишь ты делала меня цельным, а теперь… теперь… — опустошенный, он прикрыл лицо руками и едва слышно добавил: — как бы я хотел уйти вместе с тобой…
Было так холодно, что слезы почти обжигали щеки. Оливер попытался их смахнуть, радуясь, что никто его сейчас не видит.
— Единственное, что меня утешает, это осознание того, что с каждым днем наша встреча всё ближе, — мужчина с видимым усилием поднялся на ноги, взял зонт и куклу для Хлои. Нравится ему это или нет, пора возвращаться. — Счастливого Рождества, любимая, — прошептал он.
Необходимость оставить ее здесь в канун Рождества причиняло Оливеру такую боль, что он с трудом заставил себя не оборачиваться, покидая кладбище. Казалось, что-то тянулось к нему из глубин, какая-то ее часть, похороненная здесь четыре года назад. «Лучше не говорить Лили и матери об этом последнем визите, они и так слишком волнуются за меня».
Его младшая сестра, которую он называл леди Лилиан до того, как обнаружилось их родство, уже год как жила вместе с ним и Хлоей в его доме на Полстед-роуд. Мать часто навещала их, особенно с тех пор, как две другие ее дочери, леди Филлис и леди Эвелин, отказались признавать Оливера в качестве наследника двадцать пять лет спустя после его рождения. Все это время он ощущал себя виноватым в сложившейся ситуации, пока леди Сильверстоун не заверила его, что ее жизнь стала гораздо спокойнее, с тех пор как Филлис и Эвелин сожгли за собой последние мосты. «Они слишком похожи на своего покойного отца, — сказала она тогда, — так что иметь их рядом не представляет никакого удовольствия». Дабы избежать проблем, Оливер настоял на том, чтобы поселиться с дочкой в Оксфорде после смерти Эйлиш, при этом они часто приезжали в Сильверстоун-Холл с визитом. В засаженном розами поместье, находившемся в милях от кладбища, Оливер обретал призрачный покой, который исчезал, как только он вместе с Хлоей садился в поезд и возвращался домой. Боль стала его неотъемлемой частью, и он знал, что как бы он ни старался, убежать от нее невозможно.
Даже книги не приносили ему утешения. За все эти годы он не написал ни строчки. Издатель признал его безнадежным и отказался иметь с ним дело. «Надо было отправить ему рождественскую открытку, — подумал Оливер, поворачивая на Полстед-роуд. — Наверное, теперь это самое убыточное издательство в Англии».
Увидев, наконец, свой дом, Оливер испытал облегчение. Он закрыл зонт, толкнул калитку маленького садика и поднялся по четырем ступенькам к входной двери, на которой по настоянию Лили повесили венок из остролиста. Дернув за звонок, мужчина стал ждать пока ему откроет их ирландская кухарка Мод, но не дождался. «Странно, что столь энергичная персона так медлит, — подумал он и позвонил еще раз. — Возможно, она все еще занята на кухне…»
Но в таком случае, дверь могли бы открыть его мать или Лили, они не принадлежали к тому типу аристократов, которые ничего не делали самостоятельно. Со все возрастающим удивлением, Оливер заглянул в окно гостиной первого этажа, протерев стекло рукавам пальто, но комната была пуста. Так как не было никакого смысла терять время стоя под снегопадом, он решил обойти дом и войти через заднюю дверь.