Походка Лайнела была неуверенной, столь же неприкаянной, как и его мысли. Он дважды чуть не поскользнулся, а к тому времени, как добрался до выхода из Адского переулка, голова раскалывалась так, как не болела уже давно. Народ выходил из таверны «The Turf», чтобы присоединиться к своим семьям; стайка студентов, хохоча, прошла мимо Лайнела; затем к нему подошла кутавшаяся в шаль девушка. Она приоткрыла шаль, демонстрируя такое тощее декольте, что были видны ребра.

— Мне нечего есть, сэр. Если бы вы дали мне кусочек хлеба, я могла бы…

Не останавливаясь, Лайнел взглянул на нее краем глаза и увиденное заставило его замедлить шаг. Вьющиеся волосы девушки беспорядочно падали ей на лицо. Отодвинув их в сторону, Лайнел заметил три маленькие отметины на щеках. Три родинки, заставившие сжаться его сердце.

— Сэр? — продолжала с надеждой вопрошать проститутка, но Лайнел попятился, не сводя с нее взор. Тряхнув головой, он почти побежал по Адскому переулку, пытаясь на ходу достать из кармана жестяную фляжку, которую Дейзи наполнила ему джином. Не останавливаясь, он с жадностью хлебнул, сжимая посудину одеревеневшими скорее от ярости, чем от холода, пальцами.

«Проклятая, проклятая, проклятая.» Он разразился проклятиями, шлепая ногами по снежной каше. Этот кошмар никогда не кончится, он прекрасно это знал. И он знал чья это вина. «Лучше бы мне никогда тебя не знать. Лучше бы ты никогда не появлялась в моей жизни. Из-за тебя я потерял все».

Времена, когда он занимал должность помощника хранителя Эшмоловского музея, казались чем-то из другой жизни. Это были два года успеха, общественного признания и дружеских похлопываний по плечу, но, как убедился Лайнел, подобные этапы в жизни длятся недолго. Через пару месяцев после возвращения из Нового Орлеана вместе с друзьями из «Сонных шпилей», почившей в бозе газеты, посвящённой паранормальным явлениям, шеф позвал его в свой кабинет и с недовольным лицом приказал собрать вещи и уйти. Вскоре Лайнел выяснил почему: хранитель музея узнал истинную причину его поездки в Египет шесть лет назад, когда Лайнел превратился в нечто вроде национального героя за схватку с расхитителями гробниц, которые напали на раскопки усыпальницы одной египетской принцессы в Долине Цариц. Лайнел обворовал эту гробницу по приказу графа Ньюберри, являвшегося ни много ни мало спонсором раскопок. Когда почтенное семейство попало в опалу осенью 1905 года, на свет вышло множество грязных подробностей, в том числе, имя Лайнела. Итак, в считанные мгновения он потерял все, чего к тому моменту добился, и ему пришлось вернуться к зарабатыванию на жизнь делишками, слишком смутными, чтобы можно было посвятить в них своих друзей.

По правде говоря, в последние годы он настолько отдалился от Александра и Оливера, что даже не знал, как бы они отреагировали, встретив его сейчас в Адском переулке. Но подобная встреча была маловероятна, учитывая то, что один проживал в прекрасном доме на юге Оксфорда, известном как Кодуэллс Касл, а другой превратился в хозяина поместья Сильверстоунов в предместьях Оксфорда. Лайнел же был вынужден вернуться в комнату, в которой проживал до работы в музее: крошечное мрачное помещение на такой узкой улочке, что приходилось проходить по ней почти боком, чтобы не задевать плечами покрытые плесенью кирпичные стены. Лайнел знал, что оба друга наверняка протянули бы ему руку помощи, узнав, что он находится в такой ситуации, но скорее предпочел бы умереть, чем предстать перед их разочарованными взглядами.

Добравшись, наконец, до дома, он заметил еще одну проститутку, слонявшуюся по улице. На ней было намокшее платье из алого крепа и накинутый на голову платок.

— Нет, у меня нет для тебя хлеба, и я не хочу провести с тобой ночь, — выпалил он прежде, чем она успела что-либо сказать. — Если тебе так уж нужна помощь, иди в «The Turf», чтобы…

— Лайнел, — прошептала она, подходя ближе, — Лайнел, это… это я…

На мгновение Лайнел подумал, что это результат сильного опьянения. Вытащенные было из кармана ключи выскользнули из рук, но он даже не заметил. Едва дыша, он очень медленно развернулся взглянуть на женщину, которая молча сокращала разделяющее их расстояние. Ее красное платье словно кровь выделялось на свежевыпавшем снегу.

Мужчине показалось, что у него остановится сердце, когда смуглая рука откинула платок и из-под припорошенных снегом ресниц на него посмотрели черные глаза.

— Теодора? — единственное, что он смог произнести. Голос отказывался повиноваться.

— Я здесь, — продолжала шептать она, сглатывая с видимым усилием. Взволнованный до предела, Лайнел невольно задался вопросом сколько часов она тут ждет и как умудрилась не замерзнуть до смерти. — Я вернулась…

— Я вижу, что вернулась, — буркнул он. — Или, может, это твой двойник, явившийся мне в парах худшего в городе джина. Вот уж подарок так подарок к Рождеству!

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Теодора. — Думаешь, я — плод твоего воображения?

— А иначе и быть не может. Я слишком пьян. Теодора, которую я знал, никогда не явится в Адский переулок. Она была слишком избалована, чтобы сюда прийти, и я помню, что ясно дал ей понять, когда она бросила меня и ушла с тем кретином…

— Лайнел, — снова произнесла она, на этот раз почти умоляющим тоном. — Послушай, я знаю, что у тебя есть все основания злиться на меня, но я пришла сюда сегодня, чтобы…

— Я сказал ей, что если она уйдет, — продолжал говорить Лайнел, — то я больше никогда не захочу ее видеть. Так что совершенно невозможно, чтобы ты была той самой Теодорой.

Голова его кружилась все сильнее, пришлось даже ухватиться за дверь. Девушка смотрела на него со смесью удивления и грусти.

— Боюсь, ты прав — ты действительно слишком пьян.

— Что ты задумала на этот раз? — резко выпалил Лайнел. — Твой очаровательный патрон снова отправил тебя в Оксфорд, чтобы заинтересовать нас чем-нибудь?

— Нет, я… Тебе так трудно поверить, что я вернулась, потому что сама так решила?

— Ты меня совсем за идиота легковерного держишь? Очень жаль, что на этот раз тебе нечем нас купить, даже филиалом нашей газеты в США. «Сонных шпилей» больше не существует, — добавил он, увидев, что Теодора нахмурилась, не понимая к чему он клонит. — Редакция перестала существовать в день нашего возвращения из Нового Орлеана, когда Оливер узнал, что Эйлиш только что умерла. Но, разумеется, тебе это безразлично, верно? Какое тебе дело до того, что с нами может случиться, пока твой князь…

— Он уже не мой князь, — вполголоса ответила Теодора, заставив Лайнела умолкнуть. — Как бы ни было тебе сложно поверить, все изменилось.

Несколько мгновений оба хранили молчание. Со стороны таверны доносился смех посетителей. Лайнел наклонился, чтобы поднять утонувшие в снегу ключи.

— Начинаю понимать, что происходит, — наконец произнес он. — Даже тебе не удалось добиться уважения со стороны этого мерзавца. Он разорвал вашу помолвку и весь мир богатства и роскоши, который он вложил было в твои руки, превратился в пепел. И ты пришла ко мне, поняв, что там тебе ничего не светит…

— Нет, — возразила она. — Я пришла к тебе, едва обретя свободу.

Но Лайнел уже достаточно наслушался. Он больше не собирался позволить снова наступить на те же грабли, как бы плохо ни сложились дела для нее. Она получила то, что заслужила.

— Знаешь, что я тебе скажу, Теодора. Пришло время проверить, насколько эффективен твой талант обольщения. В Англии наверняка полно мужчин, над которыми ты смеялась все эти годы. Кто знает, может, кто-то из них окажется достаточно глуп, чтобы поверить тебе, а, может, даже и жениться.

— Да что ты такое… Лайнел! — Теодора была так шокирована, что не смогла отреагировать, когда Лайнел развернулся, чтобы разобраться с замочной скважиной. — Ты не можешь бросить меня прямо тут! Я уже несколько часов тебя дожидаюсь, а ты даже не даешь мне ничего объяснить!

— Да не волнуйся ты так, одна ты пробудешь недолго. Достаточно понаблюдать за тем, как работают другие девушки. Ты даже одета в полном соответствии с ситуацией.

Не оборачиваясь на девушку, Лайнел вошел в ветхое здание, с шумом захлопнул дверь и пошел по лестнице топая так, что со ступенек взметнулась пыль. Дойдя до второго этажа, где находилась его комната, мужчина привалился к стене, закрыв глаза. Пытаясь осознать происходящее, он почувствовал, как задрожали ноги, а где-то внутри поднимается волна смеси ярости и эйфории. «Я должен был знать, что рано или поздно она вернется, — сказал он сам себе, все еще обескураженный. — После стольких лет, в течение которых я представлял, что и как ей скажу при встрече…, наконец, настал этот день и она здесь, передо мной, и я рад, что это произошло именно сегодня». Он снова взял ключи и пошарил по стене в поисках двери. «Был бы я трезвым, то наверняка согласился выслушать … и вновь потерял бы ее».

Лайнел хотел отомстить этой женщине, как никому другому, потому что никто никогда не причинял ему столько боли. Тем не менее, закрыв дверь в комнату, он с изумлением осознал, что не ощущает полного удовлетворения, словно кто-то добавил ему каплю желчи в стакан воды. «Она это заслужила,» — повторял он снова и снова, окидывая взглядом скромное жилище. Из мебели тут была лишь кровать-развалюха, шкаф, стол и втиснутый у окна стул. Снаружи снег валил так густо, что свет фонаря едва был виден. «Она заслужила на собственной шкуре опробовать собственное лекарство…»

Около часа Лайнел провалялся на кровати, чувствуя, как потихоньку проясняется в голове. К тому времени, как в дверь постучала экономка, миссис Брукс, хмель выветрился настолько, что Лайнелу удалось впустить ее почти не пошатываясь. Старуха принесла миску бульона, недовольно ворча сунула ее ему в руки и ушла, чтобы съесть скудный предрождественский ужин у себя в комнате на первом этаже.

Молодой человек недоверчиво изучил содержимое миски: пара мясных ошметков плавали в жидком бульоне. Решив, что это все же лучше, чем ничего, Лайнел уселся на обшарпанный стул у окна, вздохнул и поднес было бульон ко рту, но остановился.

Оконное стекло все сильнее заносило снегом, но он все-таки разглядел на той стороне Адского переулка Теодору. Она скорчилась у какой-то двери, обхватив колени руками, пытаясь защититься от холода. Покрывший все вокруг снег, оседал на голове девушки, словно она была статуей.

Внезапно тепло чашки в его руках показалось ему почти оскорбительным. Лайнел уставился на бульон, чувствуя себя все неуютнее, затем снова взглянул на Теодору. Как скоро она пострадает там от переохлаждения, если еще этого не сделала?

— Да чтоб тебя! — выругался он. Поставив миску на стол, мужчина схватил куртку и помчался вниз по лестнице. — Кажется, я — святой покровитель всех идиотов.

На улице на Лайнела обрушился холод. Опустив голову пониже, чтобы снег не слепил глаза, он направился к скорчившейся от холода Теодоре. Она так окоченела, что не сразу заметила, что к ней подошел Лайнел и протянул руку, чтобы помочь встать.

— Идем, пока не явилась полиция. Если они найдут тебя на улице, ночь ты проведешь в кутузке, где вряд ли будет теплее, чем здесь.

Девушка попыталась встать, но не смогла сдвинуться с места, и Лайнелу пришлось подхватить ее на руки как ребенка. Он почувствовал, как ее пальцы вцепились в его куртку. По пути в комнату, они лицом к лицу столкнулись с разъяренной миссис Брукс, которая, судя по всему, подглядывала за ними через глазок.

— Я сотни раз говорила вам, мистер Леннокс, что здесь такие вещи запрещены! Это всегда был добропорядочный дом, и я не позволю вам приводить шлюх в комнату!

— Сделайте одолжение, замолчите, — выпалил Лайнел, в то время как Теодора прятала лицо у него на груди. — Воспринимайте это как акт милосердия, если вам от этого станет легче.

Экономка испепелила его взглядом, но Лайнел прошел мимо него прежде, чем она смогла ответить. Запыхавшись от усилий, он вошел в комнату, захлопнул дверь ногой и осторожно опустил Теодору на кровать.

— Боже мой, ты холодная как лед, — пробормотал он. Алый креп платья облегал тело девушки словно огромная увядшая роза и прилипал к рукам Лайнела. — Надо снять мокрую одежду как можно скорее.

Теодора попыталась сопротивляться, но слишком закоченела, поэтому ей пришлось позволить Лайнелу расстегнуть и снять штопанное-перештопанное платье, затем проделать тоже самое с чулками и превратившейся в лохмотья нижней юбкой. Мужчина обратил внимание, что единственное, что казалось принадлежащим Теодоре было нижнее белье: сдавливавший грудную клетку корсет был из явно дорогих кружев, панталоны тоже.

Словно поняв, о чем он думает, Теодора отвернулась к стенке, чтобы избежать его взгляда. Лайнел предпочел не унижать ее комментариями по этому поводу. Вместо этого он сел рядом на кровать, положил ее ноги к себе на колени и принялся растирать их для восстановления циркуляции крови. Чуть позже он проделал тоже самое с руками, с которыми пришлось изрядно повозиться, чтобы они хоть немного согрелись. Тем не менее, девушка продолжала дрожать с головы до ног, а в глазах по-прежнему стоял лихорадочный блеск. «Она заболевает, — подумал Лайнел, чувствуя комок где-то в животе. — Я заставил ее ждать слишком долго. О чем, черт подери, я думал?»

Беспокоясь все больше, он встал, взял со стола бульон, и, придерживая Теодору за плечи, поднес чашку к ее губам. Девушка оставалась вялой, словно кукла.

— Выпей, это поможет тебе согреться изнутри. Знаю, что это не бог весть что, но…

— Лайнел, — услышал он едва слышный шепот. Ему пришлось наклониться, чтобы разобрать слова. — Мне… мне очень жаль, Лайнел. Я все сделала не так. Я не должна была…

— Помолчи, — оборвал ее Лайнел. — Сейчас не время болтать. Выпей это, наконец.

Теодора повиновалась и принялась пить, Лайнел в это время растирал ей спину и плечи, не сводя с нее глаз. Внезапно, в голове вспыхнуло воспоминание: это же самое тело поверх него среди новоорлеанского болота, его руки обхватывают ее бедра… Как же такое может быть, чтобы женщина, уязвимая как ребенок, умудрилась перевернуть вверх тормашками всю его жизнь?