— Потому что ты часть меня, как и я часть тебя, — продолжил он. — Много веков назад мы родились одновременно, на поле битвы, где закончились дни слабого, жалкого существа, приютившего нас. Воспоминания о том дне так же живы в моей памяти, как и тогда, и я уверен, что они есть и в твоей…

Хлоя захныкала, когда стук в висках усилился, и всё вокруг померкло, запятнанное кровью и землей, перенося её на болотистый склон. Благовония исчезли, и стоны тысяч умирающих солдат сменили стон органа, их тональность была ещё более траурной, чем та, что звучала в церкви. В ужасе она смотрела, как сотни турецких солдат летят к ней на таких белых жеребцах, что кровь, брызгавшая на их бока, казалась чёрной. Наступали сумерки, и Солнце прощалось с этой сценой смерти, отражаясь от доспехов и сабель, а знамена с полумесяцем трепыхались над океаном венгерских трупов…

Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что она рыдает, съежившись на табурете, словно так солдаты не смогут заметить её присутствия. Когда она наконец пришла в себя, и металлическое эхо органа снова сменило лязг оружия, она увидела, что Константин придвинулся ещё ближе, пытаясь найти в её глазах те образы, которые он не забыл. Девочка жадно хватала воздух.

— Мой муж убьёт тебя голыми руками, когда придет искать меня, — прошептала она.

По какой-то причине именно этот ответ Константин и хотел услышать. Он невольно улыбнулся, помогая ей сесть и приглаживая её золотистые волосы.

— Очень в этом сомневаюсь, Эйлиш, дорогая, — затем он указал на француженку, которая наблюдала за этой странной сценой широко раскрытыми глазами. — Бриджит, тебе лучше отвести её обратно в покои. Она только что пережила довольно тяжелое испытание.

— Милорд, — прошептала она, когда ребёнок споткнулся и вцепился в её руку, словно в спасательный круг. — Вы… уверены, что это правильно?

— Графиня де Турнель пытается преподать мне мораль? Вот это сюрприз. Я и представить себе не мог, что ты так любишь детей.

— Я имею в виду… посмотрите на неё, она еле стоит на ногах! Боже милостивый, она же всего лишь ребёнок. Наркотики и то, что вы только что с ней сделали, могли повредить её мозг…

Услышав это, Константин поднял на неё взгляд, заставивший её замолчать, затем встал. По ту сторону решётки священник читал заупокойную молитву.

— Не припомню, чтобы в твои обязанности входило высказывать своё мнение по вопросам, которые тебя не касаются.

— Мне очень жаль, милорд, — пробормотала она. — Но… вы дали мне понять, что отныне я могу быть вашей правой рукой, поэтому я и предположила…

— Что ты в итоге займешь место Доры рядом со мной? — заключил за неё Константин, и Бриджит де Турнель снова замолчала. — Если ты не заметила, это место отныне займёт Хлоя. Считай, тебе повезло, что с тобой не случилось то же самое, что и с Дорой, как только ты перестала быть мне полезной. Будь у тебя больше здравого смысла, ты бы не отказалась от вечного спасения в обмен на привилегии, которых я тебе никогда не обещал.

И, в последний раз погладив по голове плачущую Хлою, молодой человек повернулся к ним спиной, чтобы продолжить наблюдать за церемонией, и графиня поняла, что добавить ему больше нечего. В конце концов, смиренно подумала она, возвращаясь в спальню, не каждый день выпадает возможность присутствовать на собственных похоронах.

Глава 26

Острая боль в затылке была настолько сильной, что на мгновение ему показалось, будто он уснул на гвозде. Александру удалось медленно открыть глаза, подавляя стон. Он чувствовал себя так, словно его избили, хотя физический дискомфорт, который он испытывал, вскоре померк, когда воспоминание о случившемся вернулось. Драгомираски врывается в склеп Шварценбергов. Теодора лежит мертвой на руках у Лайнела, вся в крови…

Это окончательно прояснило его мысли. Оглядевшись, пытаясь приподняться на локте, он с удивлением обнаружил, что находится на открытом воздухе. На склоне, освещенном слабым сиянием Солнца, которое скоро должно было скрыться за горами. Вокруг раздавались крики и топот копыт, и профессор замер, осознав, что люди, проходившие мимо, казалось бы, не замечая его присутствия, были в тяжёлых доспехах и на лошадях, выглядевших измотанными.

«Неужели это снова со мной происходит? — подумал он, и его ужас нарастал, когда он смотрел на тела, лежащие в нескольких шагах от него, всё ещё сжимающие мечи. Он никогда раньше не видел раненых на войне, и его желудок сжался при виде их изможденных лиц и кровоточащих ран. — Что я вижу на этот раз? И что случилось с Лайнелом, Оливером и Кернсом, если я здесь один?»

Резкий запах разложения заставил его зажать нос. Не успел он опомниться, как его рука, которую он только что положил на землю, почти по запястье погрузилась в ил, похожий на болотистый берег реки. Александр вскочил на ноги, отбросив знамя, о которое чуть не споткнулся. В воде также лежали трупы, и это позволило ему догадаться, где он находится, как и воспоминание о том, что Теодора сказала им в особняке Турнель: «Турки разгромили их в болотистых местах близ Дуная…» Некоторые из солдат, упавших в реку, пытались подняться, но их доспехи были слишком тяжелыми; профессор понимал, что это лишь вопрос времени, когда они утонут. «Я больше не в Богемии, а в Венгрии. Вернее, в том, что было Венгрией до сегодняшнего дня, до того, как её захватил Сулейман Великолепный». С огромным трудом ему удалось оторвать взгляд от павших венгров, и, повернувшись к вершине холма, он заметил несколько человек, с трудом поднимающихся на ноги. Контровой свет не позволял различить их лица, но это были не турки; они тоже были залиты кровью и одеты так же, как погибшие солдаты.

— Салкай, — услышал он голос одного из них, пытаясь помочь стоявшему рядом с ним человеку подняться. — Пойдем, друг, это еще не конец. Пяст, возьми его за другую руку.

Услышав эти имена, Александр почувствовал, как сердце его забилось. «Неужели это они? Те три венгерских рыцаря, о которых нам рассказывал сэр Тристан?»

Несмотря на отсутствие доспехов, добраться до вершины склона стоило неимоверных усилий. Дунайская грязь, казалось, была готова заманить его в ловушку, и ноги почти по колено увязали в мутной, вонючей воде. Когда он наконец добрался до вершины, почти задыхаясь, увидел, что Баласси и Пяст сумели поднять своего друга на ноги. Все трое были примерно одного возраста с Александром, крепкие и сильные, хотя усталость едва позволяла им идти. Тогда Пяст сказал:

— Куда он мог деться? Наши противники не успели же его поймать?

— Если бы они это сделали, пушки бы обязательно возвестили об этом, — ответил Баласси, хотя выглядел таким же обеспокоенным, как и сам Пяст. — В последний раз, когда мы говорили, он подходил слишком близко к берегу, и я убедил его отступить, иначе его постигнет та же участь, что и его кузена-короля. Молю Бога, чтобы на этот раз он послушал меня…

— К несчастью для него, ему ещё многое предстоит доказать, — ответил Салкай, правый глаз которого был подбит ятаганом и кровоточил. — Нам лучше попытаться найти его раньше Сулеймана. Он не мог уйти далеко.

Затем они начали спускаться по другому склону холма, прячась за чахлыми стволами деревьев, росших на нём, так что турецкие солдаты не могли их различить. Александр следовал за ними на некотором расстоянии, но ему не пришлось долго ждать; через несколько минут Баласси поднял руку, давая знак друзьям остановиться, и приложил палец к губам, прежде чем присесть. Подойдя немного ближе, Александр узнал отражение помятых, окровавленных доспехов и белизну некогда заснеженных мехов, блестевших в более сухой низине, почти полностью покрытой кустарником. Затем ему показалось, что он увидел, как кто-то покачал головой, и белоснежное сияние этих волос навело его на мысль, что это Адоржан Драгомираски. Он не понимал, почему рыцари остановились, пока не услышал его голос, и тут понял, что он не один.

— Я поклялся, что не соглашусь, и никакие твои действия меня не убедят… Я бы тысячу раз предпочел умереть сегодня в Мохаче, чем отдать душу такому чудовищу, как ты!

И снова этот бестелесный голос, голос, от которого у Александра всегда мурашки по коже.

«Какое мне дело до твоей души, глупец? Ты прекрасно знаешь, о чём я тебя прошу, и что сейчас ты между молотом и наковальней».

Когда он обернулся, чтобы посмотреть на Баласси, Салкая и Пяста понял, что они не слышат существо. Только голос князя, и именно он заставил их остановиться, когда они увидели, что рядом с ним никого нет… ни венгра, ни турка.

— Перестань преследовать меня, донимать меня… Я хочу только одного — вернуться домой!

«О, и ты думаешь, тебе удастся это сделать в твоем нынешнем состоянии? Посмотри на себя сейчас: ты полный развалюха и не продержишься и десяти секунд в схватке с противником. Очень удобно считать себя учёным, мудрецом, посвятившим свою жизнь книгам, поэтому тебе не нужно вести себя как мужчина, когда ситуация того требует, не так ли, Адоржан?»

— Я же сказал, что больше не хочу тебя слышать, демон! Исчезни!

«Мне тебя жаль, — ответил голос. — Насколько всё было бы иначе, если бы сейчас этим мечом владел твой брат Маркуш. Возможно, с сегодняшнего дня судьба Венгрии сложится совсем иначе. Возможно, он действительно вернется домой, где его будет ждать молодая жена, уверенная в том, что он герой, доблестно сражавшийся…»

Услышав это, Адоржан зарылся лицом в металлические перчатки, и Александр увидел, как дрожат его плечи, которые без тяжелых доспехов все еще были похожи на плечи подростка. Почти рядом с ним мадьяры молчали, смертельно бледные.

«И, говоря о твоей дорогой Либуше, неужели ты не задумывался в своем эгоизме о том, что будет с ней, если ты погибнешь от рук врагов?»

Опустившись на колени среди кустов, Адоржан тут же перестал рыдать. «Думаешь, Сулейман будет довольствоваться включением этой территории в состав своей Империи? Конечно, нет; он возьмет венгерскую корону и отдаст ее своей марионетке, а затем продолжит завоевывать остальной континент. Он вот-вот прибудет в Богемию и задастся вопросом, что стало с женой того князя, о котором ему столько говорили, что ему суждено стать великим воином и правителем, но чье имя навсегда осталось связанным с позором, из-за его трусливого бегства с поля брани. И он, вероятно, подумает, что, если еще одна корона для него ничего не значит, то новая жемчужина в его гареме будет радовать его куда больше…»

— Нет, — дрожащим голосом ответил Адоржан, всё ещё глядя на янычар, мчащихся по равнине на своих жеребцах, преследуя немногих оставшихся в живых венгров, пытавшихся отступить. — Не смей так говорить…!

«Это слишком жестоко для нежных ушей Его Высочества? Не лучше ли принять решение предотвратить это, пока у тебя ещё есть время?»

— Если я позволю тебе это… если я впущу тебя… — слова словно застряли в горле юноши. — Клянешься ли ты мне, что вытащишь меня отсюда живым, а потом исчезнешь?

«А заодно я уничтожу как можно больше врагов, чтобы твой народ принял тебя с почестями, а твоя Либуше заперлась с тобой в вашей спальне на месяц, — ответил голос почти скучающим тоном. — Если ты хочешь, чтобы мы это сделали, решай сейчас, и не тратить время. Мне начинает казаться, что любой другой умирающий рыцарь охотно согласился бы, а ведь здесь так много людей, с которыми я мог бы попытаться поговорить…!»

— Хорошо, — простонал Адоржан, склонив голову, и, несмотря на это, профессор заметил блеск слёз в его глазах. — Да простит меня Бог, если сможет.

Затем его шёпот перешёл в крик, а затем в визг, который эхом разнесся по холму. Молодой человек схватился за лицо, раскачиваясь взад-вперёд. С колотящимся сердцем Александр вспомнил, что случилось с ним в первую брачную ночь в Карловых Варах, когда существо овладело им. Он знал, то, чему он стал свидетелем, должно быть гораздо более мучительным, потому что на этот раз Адоржан знал, что с ним сейчас произойдет. Баласси, Салкай и Пяст отступили назад, глядя на него с ужасом на лицах, что его ничуть не удивило. Пяст поднес перчатку ко лбу, чтобы перекреститься, и Салкай, чей глаз все еще кровоточил, выпалил: — Сатана. Это, должно быть, дело рук Сатаны.

— Конечно, он не сдержал своего обещания, — услышал Александр чей-то тихий голос. — Уверена, Адоржан пожалел о своём решении через секунду после того, как принял его.

Профессор повернулся направо и удивленно вздрогнул. Либуше фон Шварценберг остановилась рядом с ним, печально наблюдая, как Адоржан, пошатываясь, спускается с холма, а на некотором расстоянии за ним следуют молчаливые мадьяры. Затем она повернулась к Александру, и профессор отступил на шаг, удивленный ее присутствием.

— Ваша подруга, та, с черными родинками на лице, была права, когда говорила вам, что в замке может быть заблудшая душа, которая хотела показать вам то, что вы увидели, — тихо сказала Либуше. На её голове не было золотой сетки для волос, и на ней не было одного из её тяжёлых вышитых платьев — только белая ночная рубашка, забрызганная кровью. — Мне жаль, что я не рассказала вам об этом с самого начала, но мне нужно было, чтобы это узнал кто-то вроде вас… чтобы узнать, что случилось с Адоржаном, прежде чем судить его.

— Как же мне не пришло в голову, что это можете быть именно вы? — спросил Александр, качая головой. — Я подозревал что это может быть странное существо, даже Адоржан… но мысль о том, что вы могли остаться заложницей замка, никогда не приходила мне в голову.

Он с удивлением увидел, что эта Либуше была старше той, что была в видениях; она уже не была только что распустившимся бутоном, а уже сформировавшимся цветком.

— Что с вами произошло? — спросил она, глядя на пятна крови. — Как вы умерли?

— Я потеряла его, — тихо ответила Либуше. — Мой настоящий муж погиб тогда, на этом поле битвы, в 1526 году, а не четыре года спустя, когда я рожала его наследника. В то время я не могла этого осознать или не хотела принять реальность, не знаю… Я не понимала, что случилось с моим Адоржаном, пока его сыну, его собственному перерождению, не исполнилось три года. Однажды ночью он улыбнулся мне так, что у меня кровь застыла в жилах, и, хотя он был ещё ребёнком, рассказал мне, что он сделал в Мохаче с моим мужем. Вся Богемия говорила о проклятии, которое пало на Шварценбергов, когда они услышали, что моё тело нашли на рассвете у подножия башни замка. Никто не входил в мои покои, чтобы убить меня, поэтому не было никакой возможности отрицать самоубийство, и, к ужасу моего отца, меня отказались хоронить в освященной могиле. Ему пришлось вырыть мне могилу собственными руками, на том самом месте, где меня нашли, а затем он вернулся в покои замка и приказал всем уйти и никогда не возвращаться. С тех пор в моем доме никто не жил, и я верила, что никто никогда не узнает о том, что произошло.