С тех пор, как была сделана попавшая к Форстеру фотография, замок ещё больше обветшал, пусть и не утратил своей безошибочно узнаваемой формы: стройный, высокий, с единственной сохранившейся башней. На первый этаж вела дверь с железным засовом. Форстер напрягся, мысленно готовясь к встрече, успокаивая мысли, кружащие в голове крикливыми чайками. Вот-вот он встретится лицом к лицу с человеком, которого все называли чародеем во плоти. Человеком, который проклял возлюбленную Форстера и держал её будущее в своих не заслуживающих доверия руках.

Форстер оставил свою «Жестяную Лиззи» спрятанной в сторонке и пошёл вверх по склону с гулко колотящимся в груди сердцем. Всё сильнее и сильнее, оно словно пыталось вырваться из ставшей тесной клетки рёбер. Как из рассказов Детты, так и из собственных изысканий Форстер знал, что Ротбарт представлял собой человека, находящегося во власти личных амбиций, и его потребность в том, чтобы другие преклонялись перед его творениями и восхищались ими, была движущей силой его жизни. Тяжело представить, что такой человек смирится с тем, что его репутация, блестящие почести отняты у него. Форстер планировал использовать это против него. А если бы это не удалось, что ж, Ротбарт был объявлен в розыск и скрывался от полиции. Он был уверен, что тот не захотел бы променять свой замок, каким бы сырым и изъеденным молью он ни был, на тюремную камеру.

Собравшись с духом, Форстер потянулся к покрытой патиной бронзовой дверной ручке, совсем непритязательной на вид. Железные засовы на двери напомнили ему о логовах вампиров из фильмов ужасов, на которые Роуз таскала их с Марвином. Тогда он даже не подозревал, что ужасы есть и в реальном мире, просто скрытые от посторонних глаз. Тогда он даже не догадывался, что существуют проклятия и магия, чудовищная и обладающая куда большим могуществом, чем он мог себе представить. Стараясь подавить в себе поднявшуюся волну страха, Форстер толкнул дверь и практически ввалился внутрь. Он никак не ожидал, что та будет не заперта. Впрочем… Если так подумать, Ротбарт, которого описала Детта, был человеком, преисполненным высокомерия: наверняка он даже не допускал мысли, что его кто-то может одолеть. Две змеи – ненависть и ярость – раскрыли пасти и сжались перед броском, прогоняя остатки страха.

Поправив очки, Форстер шагнул внутрь.

В холодных каменных стенах замка обитали призраки истории. Странное ощущение чужого присутствия, отнюдь не доброжелательного, тёмного, вызывало дрожь. Наполовину проржавевшие доспехи провожали его невидимыми взглядами сквозь прорези забрал. Форстер неслышно крался по коридорам, его преследовала мысль, что он вовсе не удивится, если из-под завалов камней покажется голова дракона. Это бы точно сделало Форстера благородным рыцарем из старых сказок, идущим навстречу судьбе, чтобы вызволить возлюбленную из плена. Гладкие и покатые от времени ступени закручивающейся спиралью вдоль стен лестницы вели всё выше, и чем дальше Форстер продвигался, тем больнее билось о рёбра сердце. В какой-то момент он понял, что стало теплее – значит, эта часть замка отапливалась. Клокочущая ярость налилась соком, насыщенным лилово-фиолетовым, как ягоды спелой ежевики. Как смел этот человек, этот чародей, удерживать Детту в своих когтистых лапах? Он использовал её как инструмент для своих чар, принёс её в жертву своих «чудесных» спектаклей, но на сцене Детта творила свою собственную магию, и та несла в себе кристальную чистоту, какую Ротбарт никогда не смог бы повторить. Обуреваемый гневом, Форстер зашагал по каменному проходу, и когда тот свернул в сторону, он неожиданно наткнулся на осунувшегося мужчину.

– Так-так, – в его голосе слышалась толика радушия, – и кто же вы такой?

Проход вывел Форстера в крохотное, по размеру едва ли больше алькова, помещение, образованное толстыми каменными стенами донжона. Вокруг возвышались стопки театральных программок, их листы потемнели от времени, как гниющее яблоко. Сквозь вытянутую щель окна-бойницы, ширина которого позволила бы просунуть стрелу, открывался вид на горный склон.

Форстер присмотрелся к человеку, стоящему перед ним. Если отбросить прошедшие годы, в нём можно было узнать прежнего Ротбарта: его фотографии украшали журналы и газеты, которые Форстер просматривал в поисках подсказок, в попытках изучить своего врага. Однако они были сделаны всего четырнадцать лет назад, и такой непродолжительный срок не должен был превратить его в иссохшую, блёклую тень самого себя.

– Вы Ротбарт? Владелец Театра чудес? – уточнил Форстер.

Незнакомец развёл руки в стороны.

– Единственный и неповторимый. – В его тоне сквозила гордость, присутствовавшая несмотря на неопрятный вид, рваную одежду, седые волосы и слишком длинные и тонкие усы.

– Чудовище, – прорычал Форстер.

Гордость в голосе Ротбарта сменилась подозрительностью, и он прищурился.

– Кто вы и зачем искали меня? – По мере роста его настороженности золотистая радужка глаз словно приобретала бо́льшую ясность и остроту, выделяясь на фоне мутных белёсых склер глаз. – И что куда важнее: как вы нашли меня? Я никому не говорил о том, где живу, и я позаботился о том, чтобы сюда не привела ни одна ниточка.

Он отступил на шаг назад, ещё один, и потянулся рукой за спину, намереваясь что-то достать. И всё же он был слишком стар для своих лет, а в крови Форстера горели, смешавшись, любовь и ярость.

«Не стоит его недооценивать», – предупреждала Детта: Ротбарт пусть и стар, но по-прежнему смертельно опасен. Не став дожидаться его хода, Форстер бросился вперёд и пригвоздил Ротбарта к стене, сомкнув руки на его горле.

– Стойте! – вскрикнул Ротбарт. – Расскажите, кто вы такой.

Взгляд Форстера прожигал его насквозь. Внутри закипала ненависть от одной лишь мысли, что этот человек прикасался к Детте своими руками и ртом.

– Я здесь от имени человека, которому ты причинил боль.

И без того большие, как у филина, глаза Ротбарта расширились, будто бы от страха. Сложно было сказать, покинули его магические силы, оставив беззащитным, или он играл, рассчитывая, что Форстер ослабит бдительность.

– Ты тёмный чародей, что притворялся безобидным иллюзионистом, а на самом деле похищал своих артистов одного за другим и обрекал их на жизнь во власти проклятия, – его громкий голос, отражаясь от стен, заполнил альков.

– Кто-то выжил? – прохрипел Ротбарт.

– Удивлён? – Форстер не спешил убирать рук с горла мужчины, не желая рисковать и оставлять себя без защиты. Детта говорила, что всё прочитанное им было настоящим: белые медведи и деревья, перемещающиеся на корнях по сцене, замок, что вырос словно сам по себе, и дождь, капли которого превращались в цветы. Если Ротбарт действительно владел настолько могущественной магией, он мог ничего не страшиться и оставлять дверь своего замка незапертой, поскольку представлял бо́льшую опасность, чем любой человек, который мог вторгнуться в его владения. Ладони Форстера стали скользкими от пота, но он не позволил себе ослабить хватку, только крепче сдавил чужое горло пальцами. Ротбарт, может, и предстал перед ним стариком, но он всё ещё был злодеем, способным наслать проклятие и отравить поцелуем.

– Прискорбно, но такова суть моего проклятия. – Ротбарт прерывисто вдохнул. – Получившие его не живут дольше нескольких лет. Хотя, должен признать, в их состоянии это можно счесть благословением.

– Что? – Форстер уставился на него в недоумении, охваченный ужасом. Он не знал, почему Детта превзошла остальных жертв по продолжительности жизни, знал только, что сейчас как никогда важно, чтобы Ротбарт отправился с ним в Вутерклифф.

– И за кого же вы мстите? – скучающим голосом спросил тот. – За ту прелестную девушку, которую я встретил на берегу в прошлом году? За того молодого человека с душой поэта, пробравшегося в мой замок пару зим назад?

– Омерзительнее человека просто не найти. – Форстера трясло от обуревавшего его гнева. – Как ты смеешь так небрежно отзываться об отнятых тобой жизнях?! Ты должен ответить за свои преступления.

– Может, и так. Но вряд ли судить меня – ваша прерогатива. – Ротбарт, очевидно, слишком мало значения придавал обвинениям, учитывая, что в данный момент пальцы Форстера сжимали его горло. Понадобилось некоторое время, чтобы перебороть искушение, вызванное просочившейся в мысли яростью, – душить его до тех пор, пока Ротбарт не задохнётся, пока не посинеет так же, как Детта каждый раз, как с её кожи сходили перья.

– Я мог бы убить тебя прямо сейчас, – сквозь зубы процедил Форстер, задрав подбородок, чтобы посмотреть на Ротбарта свысока. Он и предположить не мог, сколько сил могла придать ненависть, пока не увидел его воочию. Она переполняла всё его существо, выплёскиваясь через край. – И никто не станет тебя оплакивать, никто даже не заметит твоего отсутствия. А даже если бы узнали о твоей смерти, знаешь, что бы они сделали? Они бы обрадовались, что ты больше не ходишь с ними по одной земле.

Возникший в глазах Ротбарта страх был искренним, он принёс Форстеру мрачное удовлетворение. Чем сильнее будет его страх, тем лучше сработают угрозы и тем охотнее тот подчинится его воле.

– Только представь: твоя некогда прекрасная жизнь оборвётся здесь, среди руин, и в свои последние мгновения тебя настигнет осознание, что ничто из того, что ты делал, на самом деле не имело значения, что ты стал пустым местом.

– Что вам от меня нужно? – Слова вырывались из его горла вместе с хрипами.

– Не нравится такой исход? А представь, что может быть хуже. – Форстер застыл на месте: важность того, что последует дальше, была слишком велика, чтобы сдвинуться хоть на дюйм, отвести взгляд и потерять украденную на считаные мгновения власть. – Как чистят потемневшее золото, так и ты заботишься о поддержании своего эго: погляди, окружил себя наследием своего театра, воспоминаниями о спектаклях, полученными наградами, – продолжал Форстер. Альков был завален наградами и восхвалявшими мастерство Ротбарта газетными вырезками. Теми же самыми, что по крупицам собрал сам Форстер, пока изучал прошлое Детты. На одном из листов он заметил её старую фотографию, и она придала ему сил продолжать, бороться с онемением, покалывающим руки, которыми он сжимал горло Ротбарта, предупреждая его побег и возмездие. – Представь, что пресса увидит тебя таким. Увидит старика в лохмотьях, вынужденного доживать свои дни в руинах. Старика, чья репутация подорвана вполне обоснованными обвинениями. Старика, недостойного малейшего проявления уважения, лишённого былых наград. Старика, которого запомнят только за совершённые им преступления, потому что его приговорят догнивать свои дни в тюрьме строгого режима.

Молчание Ротбарта было оглушающим до звона.

– Я позволю тебе остаться на свободе при одном условии, – в груди стало слишком тесно, сердце Форстера забилось испуганной птицей, – если ты снимешь проклятие, наложенное на Одетту Лейкли, выступавшую под именем Детта Кова.

Ротбарт вздрогнул от одного звука её имени.

– Одетта?.. – прошептал он. – Она ещё жива? Как это возможно? Прошло больше десяти лет…

Форстер шагнул ближе, его руки сжали горло так, что Ротбарт подавился коротким вздохом.

– Да, больше десяти лет её страданий, – прорычал он. – Ты можешь себе представить, сколько горя и утрат она переживала все эти годы? Ты вернёшь ей жизнь. Её свобода в обмен на твою. Договорились?

– О, если кто и мог прожить дольше положенного, так это Одетта. – Смех Ротбарта звучал хриплым и рваным. – После того как я насытился ею, мои чары стали безмерно могущественными. Моя роль в театре истощала мои жизненные силы, мне нужно было восполнять их, причём в больших количествах. – Его глаза словно подёрнулись поволокой, когда он погрузился в воспоминания. Взгляд Ротбарта вспыхнул жадностью. – Одетта была магнетически притягательна, мне было жаль расставаться с ней, но стоит один раз вкусить чужой души, как начинаешь изнемогать от жажды отведать её вновь. Этот нежный шелковистый вкус невозможно забыть, о, я очень долго держал себя в руках, но в конце концов не устоял. О, то, что дала мне её душа, позволило творить такую магию…

Форстера ослепило яростью.

– Ты снимешь с неё проклятие, – рыкнул он. – Немедленно. Или, клянусь богом, я не остановлюсь, пока ты не упадёшь на колени и не будешь умолять меня о смерти, потому что я превращу твою жизнь в ад.

– Хорошо-хорошо, клянусь! – выпалил Ротбарт, когда его губы начали синеть.

Они вместе покинули замок. Чернильно-чёрное ночное небо перемигивалось звёздами. Твёрдая рука Форстера легла на сгорбленную спину Ротбарта и подтолкнула его к автомобилю.

Ехали в тишине. Молчаливые громады гор Уэльса по мере приближения к границе с Англией уступали место пологим холмам. Здесь шёл снег, и Форстер прибавил хода, ведя автомобиль как одержимый, намертво вцепившись в руль. За спиной оставались мили и мили извилистых дорог. Надежда забрезжила в нём подобно первым лучам солнца, показавшегося на горизонте, когда впереди замаячил особняк Детты.

Колёса «Жестяной Лиззи» занесло на подъездной дорожке у фонтана. У Форстера не было намерения приглашать своего презренного спутника в лесное пристанище. Вытащив Ротбарта из автомобиля, он порылся в кармане в поисках ключа от парадных дверей. Но в этом не было необходимости, они распахнулись сами по себе. И на пороге, в обрамлении света электрических люстр, сверкающих за спиной, показалась Детта.