Как-то в конце января, одним морозным зимним утром, Форстер сидел на террасе своей хижины, завернувшись в одеяла, присматривал за Деттой и читал ей вслух свежий номер «Сити Стар». Светская хроника пестрела фотографиями «Ярких молодых штучек»[88]. Похождения молодых людей происходили за тысячу миль от его уединённого пристанища на берегу озера, на одной из фотографий Роуз улыбалась кому-то за кадром, и ни одной подписи Марвина на этих полосах не наблюдалось, зато его колонка обнаружилась на страницах, посвящённых политике. Он написал небольшую, но содержательную заметку о британских войсках, отправленных в Центральный Китай.

Рядом просыхали кисти из соболя, а неподалёку, повёрнутый в сторону озера, стоял мольберт с холстом. День лениво тянулся к обеду, когда Форстер зашёл в дом за очередной кружкой кофе и вдруг услышал, как кто-то вошёл в хижину следом за ним. Пальцы, сжимавшие кружку, дрогнули, и он обернулся.

– Де…

Вивиан придирчиво осмотрела его.

– Вы заметно похудели с Рождества, дорогой.

Одетая в насыщенного изумрудного цвета платье, она казалась ярким цветком на фоне приглушённых тонов его хижины, где преобладали оттенки натурального дерева – карамельной сосны и медового дуба.

Форстер подавил поднявшуюся в нём волну разочарования. Ну разумеется, это была Вивиан, они ведь договорились о её визите ещё в доме Марвина и Роуз. Несмотря ни на что, он был рад её видеть, а ей очень хотелось посмотреть на его новые картины, поскольку его работами заинтересовались несколько человек. Оставив поцелуй на её щеке, Форстер учтиво предложил чай или кофе.

– Ничего менее крепкого, чем шампанское, не приму, я, по-видимому, забралась в самую глушь страны, чтобы нанести вам визит, – её пренебрежительный взгляд прошёлся по обстановке. – Так вот, значит, где вы томитесь в затворничестве. К вашему сведению, вы заработали себе репутацию отшельника. И пускай я поддерживаю создание себе таинственного образа, ваше желание изоляции меня беспокоит. Возможно…

– Не стоит, – сказал Форстер, откупоривая бутылку шампанского и протягивая Вивиан бокал. Он пригласил её присесть, как раз когда на граммофоне Ян Гарбер[89] начал напевать «Детское лицо». Хоть Вивиан и возмутило бы само предположение, что Форстеру известен её настоящий возраст, гораздо больший чем тот, который она когда-то ему озвучила, она приняла предложение с благодарностью.

– Как вы отнесётесь к одной скромной выставке в небольшой галерее?

– Нет, – твёрдо отказался Форстер. – Мои картины хорошо продаются, независимо от того, присутствую я при продаже или нет, и для меня этого достаточно.

Он не мог позволить себе оставить Детту, не тогда, когда ей с трудом удавалось вернуться в собственное тело, даже когда выпадал снег. А позже, когда вероятность снегопада снизится до минимума, ему предстояло продолжить охоту на человека, в чьих силах исправить то, что он сам же и натворил, и не оставить ему возможности отказаться.

– Как скажете. – Вивиан постучала пальцем по бокалу, и её многочисленные обручальные кольца звякнули о стекло. – И всё же меня беспокоит ваше состояние. – Она пригляделась к облокотившемуся о каминную полку Форстеру с кружкой кофе в руках.

– Уверяю вас, я в полном порядке, – он приподнял кружку, будто салютуя ей.

– Столкнулись с безответной любовью? – попробовала Вивиан, но прежде чем Форстер дал ответ, она сделала следующее предположение: – Или с чем-то совершенно иным?

– С последним, – признался Форстер. – Но даже не просите меня об объяснениях, я не смогу их вам дать. Это тайна.

– О, теперь понимаю. Должна вам сказать, я знаю толк в бесперспективных романах, обращайтесь за советом. – Глаза Вивиан игриво блеснули.

Внезапный смешок Форстера удивил их обоих.

– В таком случае вы будете первой, кому я доверюсь, не сомневайтесь, – пообещал он. – Желаете взглянуть на мою последнюю картину?

Они вышли на пирс, направляясь к мольберту, и Вивиан поплотнее укуталась в меховую пелерину.

На холсте были Форстер и Детта. Он нарисовал себя в облике лесного духа, чьё сердце билось в унисон с дыханием леса, кому гибкие лозы заменили вены, чьи карие глаза подёрнулись зеленоватой дымкой весны. Детта же, воздушное крылатое создание, словно сотканное из облаков, зависла над землёй, готовясь улететь туда, где истончается полотно неба, и великие птицы пересекают грани неведомых миров. Туда, где звёзды горят ослепительно ярко и лунный свет заливает резвящихся в нём таких же, как она, крылатых созданий. Форстер с холста обхватил лодыжку нарисованной Детты, будто в попытке не позволить ей взлететь, однако если присмотреться, то было видно, что его ступни не касаются зелени травы, символизируя то, что его муза возносит его к новым высотам.

– Я не могу это продать, – отрезала Вивиан с нехарактерной хрипотцой в голосе.

Форстер развернулся к ней вполоборота и слегка нахмурился: видимо, он по глупости считал, что эта картина – его лучшее творение на данный момент.

– Вам не нравится?

– Ох, дорогой, как раз наоборот. В этой картине – ваше сердце. Я не могу забрать его у вас.

В горле встал ком, и Вивиан взяла Форстера за руку, более не говоря ни слова и лишь рассматривая детали картины.

Выпив кружку крепкого кофе по-турецки и съев несколько кусочков бисквитного торта, который испёк утром, Форстер отнёс стопку холстов к особняку, где ждал водитель Вивиан. Та развернулась к нему, окутанная ароматом «Шанель № 5».

– Должна сказать, эти картины найдут крайне счастливых покупателей. Наблюдать за тем, как вы растёте как художник, одно удовольствие, – поделилась она, прежде чем положить ладонь на его щёку. – Но прошу, поберегите себя. Особенно своё сердце.

С этими словами Вивиан уехала, и Форстер остался один, как заведённый, ходить из одного угла хижины в другой. Он осознавал: нужно немедленно собираться в Уэльс, поскольку состояние Детты ухудшалось с пугающей скоростью. Однако он ведь обещал, что не покинет её, пока существует вероятность снегопада, на случай, если ей понадобится помощь…

В тот вечер началась снежная буря. Детта выбралась на пирс, жадно глотая ртом воздух, застыв в пограничном состоянии между девушкой и лебедем – в ужасающе неестественном, изломанном облике. И тогда Форстер понял, что такой роскоши, как время, ни у него, ни у неё больше нет. Ждать до весны никак нельзя.