Детта

1913

После того как на моих глазах Ротбарт убил лебедя, мне словно бы открылось чёрное, поглощающее окружающий свет сердце театра. Мне открылась жестокость, что пряталась за плотным бархатным занавесом, угрожающе нависавшим над сценой. Я увлеклась Парижем. Даже слишком увлеклась: его блеском и шиком, чарами, наложенными на меня обожанием Жака. Увлеклась настолько, что стала терять себя, и чем дальше, тем больше. По возвращении в Йорк в моих воспоминаниях всё чаще стала появляться Пенелопа, её образ был ярче света любых прожекторов. После исчезновения Ады и нашего внезапного отъезда я больше не могла закрыть глаза на подозрения – я сомневалась, что в день нашей неожиданной встречи Пенелопа ушла из театра по собственной воле. Я боялась, что обречена разделить её участь, но Ротбарт никогда бы не позволил мне покинуть его сцену: я побила рекорд по количеству исполненных фуэте, и оттого его амбиции превратились в оголодавшее чудовище, насытить которое было не в моих силах.

В то Рождество я исполняла партию Феи Драже из «Щелкунчика» Чайковского при полном аншлаге, и во время спектакля с потолка сыпались ярко завёрнутые конфеты – каждая как самоцвет в сахаре, сказочно-сладкий на вкус. Это были и изумрудные ёлочки из пралине, что таяли на языке, пока воздушные гимнасты кружились под потолком в «Вальсе снежинок»; и аметистовый марципан, возвращавший безоблачные детские воспоминания о кануне Рождества, игрушках и ждущем под ёлкой волшебстве; и шоколад в золотых обёртках, самый нежный и сливочный, какой только можно представить, что вызвал приступы безотчётного восторга со стороны некоторых зрителей; и леденцы на палочке, разноцветные драже, имбирные сердечки в глазури и карамельные трости.

Действие чар этого сладкого Рождества в театре обещало длиться вечно.

Только я не разделяла всеобщего восхищения.

Исполняя танец Феи Драже, я мечтала взлететь на своих полупрозрачных фиолетовых крыльях, пролететь над серыми витиеватыми улицами Йорка и устремиться дальше, в края, где завывали сильные ветра, а на губах оседал привкус морской соли. После нашего возвращения из Парижа я превратилась в более бледную и хрупкую версию себя. Перед выходом на сцену наша новая солистка, Айви, что совсем недавно покинула ряды кордебалета, цокнула языком и принялась спасать мой удручающий вид макияжем: выделила глаза, губы, добавила румян на щёки. Она сделала всё, чтобы краски на моём лице стали такими же броскими, как мой сценический костюм.

Удерживать на лице маску становилось всё тяжелее. Дэйзи покинула театр вскоре после прибытия в Англию, не в силах и дальше избегать правды: одну за другой нас настигал злой рок. Мы знали его в лицо, могли назвать его по имени, но никто не смел заговорить об этом вслух.

Всё закончилось в канун Рождества. Когда все дети ждали рождественского Деда, прижав носы к заиндевевшим окнам, а семьи готовились собраться на праздничный ужин после дневного спектакля. Когда магия приобрела новые краски – более мрачные и тёмные, чем прежде. Когда всеобщее весёлое настроение пузырилось смехом и радостью, а артисты труппы будто бы забыли о своих пропавших без вести коллегах. Как и я, всего несколько недель назад. А сейчас такая «забывчивость» вызывала у меня чувство вины.

Танец Феи Драже казался лёгким и грациозным, однако быстрый темп выполнения изящных па и мелких шагов требовал много сил. За моей спиной загорались рождественские ели в изумрудном лесу, одна за другой. Их пушистые ветви усыпали блуждающие огоньки, которые вдруг поднялись в воздух, пока я кружилась в танце под хрустальный перезвон мелодии, всё быстрее и быстрее. Они взмыли под самый потолок и сложились в мерцающий силуэт Принца-Щелкунчика. Его очертания сияли над головами зрителей до самой кульминации балета, пока не раздался треск, будто театр раскололся надвое, и вниз по спирали полетели сотни крошечных солдатиков-щелкунчиков – сувенир, который можно было забрать домой. Поразительное волшебство, которое больше не трогало струн моей души и не имело на меня влияния. Я протянула руку и поймала одного из последних солдатиков. Его крошечное лицо было подозрительно похоже на лицо Людвига, подарившего мне первый поцелуй сразу перед тем, как исчезнуть. Жестокая ирония. Словно мне в спину вонзили острый кинжал и провернули. Я больше не могла этого выносить.

Как только опустился занавес, я отправилась на поиски Ротбарта, даже не сняв сценический костюм Феи Драже.

– Расскажите мне правду о том, что происходит в театре, – потребовала я, когда застала его наливающим себе рюмку алкоголя из графина.

Его спина напряглась, словно закаменела, и он медленно всем корпусом повернулся ко мне. Я стояла так близко, что могла увидеть отсветы горевшего в камине огня в его золотистых глазах. Между нами не осталось места для его необъятного сценического образа.

– Я не могу жить дальше, не зная, что случилось с Пенелопой, – продолжила я, понимая, что переступаю опасную черту, но не прислушиваясь к предостережению и не поворачивая назад, – с Людвигом, с Эдит, со всеми пропавшими артистами. Ада, Пенелопа… – мой голос дрогнул, – почему никто из них не возвращается? Что вы сделали с ними? Почему вы приходите к двери моей комнаты безлунными ночами?

Все пропавшие артисты заслуживали быть больше, чем воспоминаниями – Ада, которая обладала удивительной добротой, милый Людвиг, из которого вышел самый внимательный и понимающий партнёр по танцам, и Пенелопа, которая была для меня не просто подругой, а любящей сестрой, что проросла корнями в мою душу.

А я заслуживала узнать правду.

– Забудьте о них. – Ротбарт залпом выпил рюмку и с громким стуком опустил её на стол. Ударившись о деревянную столешницу, стекло треснуло, и я вздрогнула. – Наш следующий сезон обещает быть блистательным, и я уже обо всём договорился. Нас ждёт сцена, о которой вы всегда мечтали. – Его губы растянулись в улыбке.

– Какая? Где? – Я сглотнула.

Ротбарт развёл руки.

– В Санкт-Петербурге, где же ещё? – Он шагнул ко мне, говоря вкрадчиво, играя обольстительными нотками голоса. – Представьте себя на сцене Мариинского театра в лучах прожекторов, перед публикой, что аплодирует вам стоя и осыпает цветами, совсем как в Париже. Только представьте, как вы покорите Российскую империю.

Искушение, словно песнь сирены в открытом море, влекло воспользоваться шансом побывать на родине моей матушки, выступить на сценах городов, где когда-то танцевала и она. Однако вряд ли бы она гордилась мной, увидев, какой я стала.

– Нет. Я уже позволила себе один раз забыть о Пенелопе, и я не стану делать этого снова. Не смогу. Вам больше не удастся отвлечь меня – ни обещаниями других сцен, ни ведущими партиями в других спектаклях. С меня довольно.

Глаза Ротбарта затянуло грозовыми тучами, но я, как бы ни страшилась надвигающейся бури, заставила себя остаться на месте, а не искать убежища и прятаться.

– Я предупреждаю вас в последний раз: выбросьте их из головы.

– Не могу, – шёпотом, но твёрдо произнесла я. – Можете считать это моим официальным заявлением: я уйду в конце этого сезона.

– Вы забываетесь, – рявкнул Ротбарт, и я снова вздрогнула. Мои нервы превратились в оголённые электрические провода, бегущий по венам искрящийся ток вызывал мелкую дрожь по всему телу. Я могла только наблюдать за тем, как он подступал ко мне ближе, и маска сценического образа стекала с его лица, обнажая скрытую под ней клокочущую ярость. – Знаете, кем бы вы были без меня? Пустым местом. Я взял вас под своё крыло, дал место в театре, и вот что я получаю взамен? Это – ваша благодарность за то, что я сделал вас великой?

Я гордо приподняла подбородок и смерила его взглядом.

– Я великая потому, что работала без устали, чтобы таковой стать. И не притворяйтесь, будто взяли меня к себе из бескорыстных побуждений, вам известно, какой солидный доход принесли продажи билетов на спектакли с моим участием.

Ротбарт крутанулся на месте и резким движением руки смахнул с полки вазу, от удара та разлетелась на сотни крошечных осколков.

– Почему вы испытываете такую жгучую необходимость бросать мне вызов? – пророкотал он. – Почему вам так нужно было всё испортить?! – Его голос сотрясал кабинет, от страха перед его яростью я практически вросла ногами в пол, участившееся поверхностное дыхание рвало мне лёгкие. – Вы правы. Вы были звездой моих представлений.

На его лицо легла тень разочарования.

Слова Ротбарта встревожили меня. Напугали, оставив неприятный холодок. Но я только покачала головой, издав смешок, прозвучавший совсем не моим голосом:

– Нет, это вы звезда ваших представлений. В этом кроется причина, по которой вам не жаль расставаться со своими прима-балеринами и лучшими артистами. Вы знаете, что на их место всегда заступит другая – более юная и амбициозная, жаждущая выступать на сцене. Однако никто не может заменить вас, никто не может повторить то, что вы делаете – в этом и отличие вашего театра от других. Вот почему в действительности артисты для вас ничего не значат.

На губах – сдержанно-печальная улыбка, в глазах – жадный, хищный блеск, отпечаток злобы, что напугали меня гораздо больше его рёва и резкости, закончившейся битым стеклом.

– Ах, Одетта.

Моё настоящее имя подействовало на меня подобно заклинанию, привело в чувство и заставило заглянуть в потрескавшееся зеркало воспоминаний – ярких и кошмарных: хруст лебединой шеи, преследовавший меня во снах и наяву, пока я не заглушала его шорохом тканей одежды от-кутюр и плеском дорогого шампанского; маленьких радостей, рассыпанных подобно созвездиям по галактике горечи. Меня одолел страх, что сейчас я встречу ту же участь, что и Пенелопа. Только я не знала, смогу ли воспротивиться этой судьбе и дать ей отпор, или же она поглотит меня целиком. Я задрожала, смотря на Ротбарта во все глаза, вновь про себя отмечая истощение, всё сильнее заострявшее скулы на его лице с самого возвращения в Йорк, по мере того как декабрь подходил к концу.

В его голос прокрались зловещие нотки, звеневшие неприкрытой угрозой. Он смотрел на меня пристальным взглядом опытного охотника.

– С сожалением вынужден сообщить, что вы говорите о том, чего не понимаете. Снова. Все вы – звёзды, сияющие в обмен на магию, которую я вам предоставляю. Все вы – часть чего-то бо́льшего, чем вы сами.

По позвоночнику проползла ледяная змея ужаса, когда я поняла, на что он намекал.

– Хотите сказать, вы приносите своих артистов в жертву?

– В каком-то смысле. – Ротбарт приблизился ко мне, и я, отшатнувшись, подбежала к двери, дёрнула за ручку и обнаружила, что кабинет заперт. Ужас во мне нарастал, меня накрыло волной дикой паники.

– Я требую, чтобы вы немедленно выпустили меня! – закричала я. – Вы больной человек! Ничья жизнь не стоит того, чтобы отнимать её ради каких-то иллюзий!

– Ох, всё было бы куда проще, будь это иллюзиями. – Ротбарт запрокинул голову от силы пробравшего его маниакального хохота. Рядом с моей ногой упала прядь его волос, и я содрогнулась от отвращения. – Тогда я бы работал над своими чудесными спектаклями, не беспокоясь о цене, которую придётся заплатить. За магию же приходится платить, – его рот расползся в кошмарной ухмылке. – Не отчаивайтесь, Одетта, то, что я с вами сделаю, позволит вам сиять даже ярче, чем в ваших мечтах.

Ротбарт в одно мгновение бросился на меня, грубо стиснул моё лицо в ладонях и впился в губы ядовитым поцелуем, какие происходят лишь на страницах самых страшных сказок.

Его поцелуй на вкус был холодным и парализующим, как самый первобытный ужас. Мне казалось, он вытягивает из меня душу, выпивает её тонкой струйкой, жадно ловит её, срывающуюся с моих губ облачками дыхания. Он упивался ей так, будто она была сладчайшим из нектаров. Когда Ротбарт выпустил меня из своей хватки, я попятилась, слабо переставляя ноги в пуантах, но стараясь оказаться от него как можно дальше. Меня охватило отчаяние, такое глубокое, что я провалилась в него с головой: Ротбарт сделал что-то непоправимое со мной. Я была слишком поглощена мыслями о побеге, чтобы хоть на мгновение задуматься, почему он смотрел на меня с таким странным выражением лица. Лица, что светилось молодостью и жизнью, пока на пальцах Ротбарта, потрескивая, танцевала магия. Наверное, тогда мне правда стоило задуматься. Но, быть может, неведение своей судьбы для меня оказалось слаще. За секунду до того, как я вновь схватилась за дверную ручку, произошло это. По всему телу прокатилась жаркая волна. Что-то во мне, не поддающееся ни описанию, ни объяснению, словно неуправляемый поток, хлынуло наружу.

Я упала на пол, не в силах устоять на ногах, и волна сгустившегося страха вытеснила меня из собственного тела. Человечность ускользала из моих рук, просачиваясь сквозь пальцы струйками воды. В голове пульсировала единственная мысль: наверное, смерть ощущается именно так. Я стала последней жертвой Ротбарта. Хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, я в то же время тонула в страхе потерять себя навсегда. Моё сознание превратилось в лоскутное одеяло из разрозненных мыслей, сшитое шёлковыми нитями. Они были последним, что не позволяло мне разорваться на части. Когда сопротивляться больше не было сил, нити лопнули, и от меня осталось лишь повисшее в пространстве призрачное обещание. Обещание воспоминаний, впечатлений и мечтаний.

Я зависла в пограничном состоянии, в котором ощущала себя всем и ничем одновременно – вселенной, уместившейся в один-единственный вздох. А затем я полетела вниз. Всё ниже, всё глубже, меня мотало из стороны в сторону, пока я не достигла дна и провалилась в свою новую – проклятую – жизнь.