В январе сквозь промёрзлую землю пробились первые подснежники – как проблеск надежды, обещающей зарождение жизни. Ночью прошёл короткий снегопад, и вместе с ним вернулась Детта. Она нашла пирс и выходящую на озеро террасу, огибающую хижину по кругу. Своего рода мост, соединяющий Форстера и озеро. На один из столбов был предусмотрительно наброшен плед, оставленный специально для неё.

В тот же миг, как Форстер увидел за окном первую снежинку, он подскочил с места и настежь распахнул дверь. На досках, кутаясь в соскальзывающий с плеч плед, стояла Детта. Форстер вышел в снегопад, и она бросилась к нему босиком, находя в его руках убежище.

– Я была сама не своя, когда вернулась на Рождество, а тебя не было рядом, – сказала она. – Я думала, ты бросил меня, устал от этого проклятия и жизни в ожидании. Я боялась, что больше никогда тебя не увижу.

– Я бы ни за что так не поступил, – поклялся Форстер. Снегопад усиливался, но они продолжали стоять на улице, заключив друг друга в объятия.

– Я люблю тебя, Форстер. Что бы ни уготовило нам будущее, я бы хотела встретить грядущее вместе с тобой, – прошептала Детта.

– Обещаю: я никогда тебя не покину. – Сердце в груди заныло. – Ты моя, Детта. Единственная. Навсегда.

Она подняла подбородок повыше и прильнула к губам Форстера в поцелуе – глубоком, неистовом, в который была вложена длившаяся месяцы в разлуке тоска и любовь, всё время, что они провели порознь.

Не было муки слаще, чем вновь чувствовать её губы на своих. Когда Детта прижалась к нему сильнее, Форстер поднял её на руки и занёс в хижину, за окнами которой разливался тёплый свет, со стороны озера казавшийся мерцающим маяком. Он закрыл дверь пинком ноги. Сквозь запотевшие линзы очков Форстер смотрел на синяки, что усыпали её ключицы в том месте, где впала грудина, на пёрышко, торчавшее из её волос, на синюшный оттенок губ.

– Ты уверена, что…

– Отнеси меня в постель, Форстер, – прошептала Детта, прикусив мочку его уха.

Он повиновался.

Страсть в её взгляде горела столь же ярко, сколь нетерпеливо раскрывались её губы, обнажая его тело и душу. И пока они двигались как единое целое, он наблюдал, как она обретает себя, как её локоны рассыпаются по подушке. Никого прекраснее Форстер не знал – она была воплощением поэзии, и он жаждал провести с ней всю жизнь, поклоняясь ей до последнего вдоха.

Когда Детта улеглась, положив голову ему на плечо, и дразняще прокладывала дорожки по его груди кончиками пальцев, он нежно гладил её по волосам.

– Когда ты успел это построить? – полюбопытствовала она.

Он оглядел убранство хижины: здесь была всего одна большая комната, стены которой украшали картины. Форстер и Детта лежали на кровати с балдахином, сколоченной из сосны, и сучки на древесине смотрели на них вытянутыми глазами. Неподалёку, у другого большого окна, откуда открывался вид на деревья, сейчас одетые в снежные шапки, стояла ванна на львиных лапах, из тех, что так нравились Детте. В обустроенной в противоположном углу небольшой кухне в эмалированной миске, накрытое салфеткой, поднималось тесто, ожидая, когда его поместят в духовку. Перед камином в центре комнаты расположился двухместный диванчик, окружённый забитыми книгами стеллажами.

Всё пропитал аромат древесины, дыма и скипидара.

– Летом, – ответил Форстер. – Я хотел быть ближе к тебе. Год без тебя выдался тяжёлым. – Он сжал её в своих объятиях так, будто их ждала вечность вместе, будто так он смог бы удержать её в собственном теле.

– Теперь я здесь, – шепнула она, проведя ладонью по его груди. – Как ты думаешь, можно ли будет назвать нашу историю любви великой?

– Я бы сказал, величайшей, – поправил он.

Она приподнялась на локте, чтобы посмотреть на него. Растрёпанные волосы обрамляли её красивое лицо, на щеках цвёл розовый румянец, заставляя сердце Форстера биться чаще. Он провел рукой по бархатистой шее, удивляясь судьбе, что подарила ему её.

– Не стоит так говорить. Величайшие истории любви оставляют самые глубокие раны.

Её меланхоличный настрой спровоцировал бурю. Форстер притянул её к себе, целуя. Перевернулся так, чтобы нависнуть над ней сверху:

– Ты не повторишь историю Джульетты или Анны Карениной.

– Анны… – Детта подняла на него взгляд. – Ты действительно веришь, что кто-то мог остановить тот поезд?

– Я скорее умру сам, чем позволю чему-то подобному случиться с тобой.

Они окунулись с головой в ленивую, томную ласку. Отдавались друг другу так, словно у них вся вечность была впереди. Ложь. Снег за окном медленно оседал на крышу, покачивали кронами древние исполины, внутри хижины потрескивал огонь, а Форстер и Детта проводили ночь, открывая новые грани близости.

– Ты продвинулся в его поисках? – спросила Детта спустя несколько часов.

– Да, – едва слышно ответил он, как если бы хотел, чтобы его ответ и вовсе остался неуслышанным, чтобы не дать ей ложной надежды. Он должен был найти Ротбарта, не оставив и шанса на побег. А, может, он боялся, что ложная надежда проберётся в его собственное сердце. Немыслимо, что когда-то они с Деттой существовали порознь, что когда-то не было «их» – двух половинок одного целого, созданных друг для друга. Форстер не мог позволить себе потерять её. Она не отвечала так долго, что он почти поверил, что она и правда не услышала его ответа.

Когда Форстер осмелился опустить на неё взгляд, её улыбка была прекраснее взошедшей на небосвод серебристой луны, проглядывающей сквозь облака.

– Это хорошо, – выдохнула она. – Я твёрдо решила верить, что всё сложится так, как мы того хотим. Возвращение в поместье, где не было тебя… позволило лучше понять свои чувства. Я решила, что никогда не стану принимать твою любовь как должное. Я благодарна за каждый день, что вижу тебя, за каждое мгновение, когда ты обнимаешь меня и говоришь, как ты меня любишь. Ты даёшь мне силы бороться с тем, какими тяжелыми стали превращения, насколько слабее я себя чувствую. – У Форстера перехватило горло, когда он крепче прижал её к себе, слушая. – Встреча с тобой – лучшее, что случилось со мной в этой жизни. Поэтому я буду надеяться, буду мечтать о светлом будущем для нас. Мы заслужили его, Форстер. И если кто и сможет найти способ вернуть мне истинное «я», то это ты – мужчина, который знает меня лучше, чем кто бы то ни было, и любит меня.

Переполняемый эмоциями, Форстер погладил шею Детты, обхватил её лицо ладонями и осыпал его нежными поцелуями. Она глубоко вздохнула и встретилась с ним взглядом.

– Я готова выслушать тебя.

Форстер кивнул.

– Я нашёл одного из покровителей театра и выпытал у него информацию. Предполагаю, что Ротбарт скрывается в том полуразрушенном замке, прообраз которого он использовал в «Белоснежке».

– Так ты нашёл его? – Пальцы Детты сжались на простынях. – Где этот замок? – Её взгляд переместился к стопкам книг у камина.

– Пока не знаю, – признался Форстер. – Но чувствую, что близок к разгадке.

Он почти мог представить Ротбарта, гуляющего по холодным коридорам замка. Детта поднялась с места и подошла к книгам, изучая названия.

– «Старинные замки Англии», «Замки и дворцы Европы»… – Она метнула на него любопытный взгляд. – Здесь материала на целое исследование. Сколько здесь книг?.. Тридцать?

Они были свалены в кучу на полу и на маленьком кривом столике, который он пытался смастерить своими руками.

– Двадцать семь, – поправил Форстер. – Он когда-нибудь тебе рассказывал о замке? Или о чём-то ещё, что могло бы пригодиться в поисках? Послужить подсказкой?

Детта взяла найденную Форстером фотографию замка и, разглядывая её, нахмурилась: задумчивые морщинки пролегли через весь лоб. Она тяжело вздохнула.

– Он никогда не делился с нами чем-то личным. Слишком хорошо вжился в созданный им образ и каждый день разыгрывал спектакль одного актёра, пока наконец не показал своё истинное лицо в мой последний день в театре.

– Тогда как насчёт того, о чём он не говорил? – допытывался Форстер. – Непрямые подсказки: может, он использовал какой-то незнакомый тебе фразеологизм или речевой оборот, может, он говорил с акцентом? Может, отдавал предпочтение определённой еде или напитку, специфическим для какого-то региона? Звуки, запахи, что у… Что такое?

Детта вдруг повернулась к нему, сжимая пальцы на фотографии.

– Я совсем забыла об этом… Однажды я услышала, как он разговаривал сам с собой в своём кабинете.

– Что он сказал? – Форстер поднялся с места.

– Я не разобрала, он говорил на другом языке.

Он сделал резкий вдох.

– Прошу, скажи мне, что ты поняла, что это был за язык.

Улыбка Детты успокоила его взвинченные нервы. Вот он, последний ключ к разгадке тайны, над которой он бился долгие годы. Награда за эту разгадку обещала быть более щедрой, чем он мог себе представить.

– Это был валлийский[86], – ответила она. – Я запомнила, потому что это был единственный раз, когда он говорил на другом языке. Тогда я подумала, что, возможно, это его родной язык.

Надежда Форстера затрепетала подобно крылышкам мотылька.

– Когда потеплеет и я буду знать, что снегопада в ближайшее время не предвидится, я поеду в Уэльс. Обыщу всю страну, если понадобится.

– Ты можешь отправиться и раньше, если хочешь, – предложила Детта.

– Нет, – Форстер сократил расстояние между ними и обнял её. – Мне так же, как и тебе, не терпится найти его, но твоя безопасность для меня важнее всего. К тому же я не хочу находиться вдали от тебя, пока ты здесь.

Рано утром, когда солнце ещё не поднялось над горизонтом, Форстер поставил тесто в духовку, чтобы к обеду у них был свежий хлеб, а затем собрал поднос с завтраком и отнёс в постель. Превосходный кофе дополняли навевавшие воспоминания о миссис Фишер крепы, приготовленные по её рецепту: с тёртой лимонной цедрой и сахарной пудрой, что легко, мерцая, рассыпалась в воздухе.

За сладким завтраком пара делилась друг с другом историями – о приключениях Форстера в Париже, об объявлении Марвина и Роуз и воспоминаниях Детты о возвращении с труппой театра в Англию, после которого события приняли столь мрачный оборот.