Свой последний вечер в Париже Форстер провёл в баре, раздумывая, не стоило ли ему посильнее надавить на Жака, чтобы тот раскрыл ему секреты, которые намеренно утаил. Преисполнившись чёрного, как самая тёмная ночь, сожаления, он оплатил счёт и направился к выходу из бара при его отеле, расположенном на той же улице, что и знаменитый «Нью-Йоркский бар Гарри»[83], место, которое посещали живые легенды вроде Хемингуэя и Фицджеральда. Но прежде чем покинуть заведение, он услышал знакомый голос и замер у самой двери.

– Роуз?

Та вздрогнула, услышав своё имя, и подняла голову. Прошло немало времени с тех пор, как Форстер видел её в последний раз. Если Детта с каждым возвращением в человеческий облик становилась всё более хрупкой, почти бесплотной, готовой в любой момент растаять в лесу, оставив после себя лишь лебяжий пух, то Роуз ни капли не изменилась: золотисто-карие глаза по-прежнему большие и яркие, шоколадно-каштановые волосы всё так же уложены в причёску боб-каре, платье от-кутюр нежно-розового оттенка, напоминающее клубничный макарон, подобрано таким образом, чтобы выгодно подчёркивать пышные изгибы тела, совсем как у женщин с картин Рубенса. Форстер медленно снял пиджак и сел рядом с Роуз за барную стойку из полированного тикового дерева.

– Неожиданное, но приятное совпадение, что ты тоже здесь, мы давно не виделись. Я хотел ответить на твоё последнее письмо, но личная встреча даже лучше. Могу я угостить тебя ужином?

– Форстер, дорогой, где ты прятался всю зиму? – Роуз одарила его радостной улыбкой и расцеловала в обе щеки. – Я уже начала переживать, что ты впал в спячку, как медведь! – Она рассмеялась и, встав с места, потянула его за собой. – Раз уж ты предложил, пойдём в бистро по соседству. У них в меню есть такой вкусный стейк-фри, что я бы душу за него продала.

Они зашли в соседнюю дверь и заняли маленький столик в углу оживлённого заведения. Внутри царил полумрак, играл живой джаз и клубился сигаретный дым. Форстер снял шляпу, продолжая разговор.

– Я всего лишь засиделся в своей художественной студии. А ты? Зачем приехала в Париж?

– Ой, по делам. Не хочу утомлять тебя рассказами обо всех скучных встречах и светских раутах, – беззаботно отмахнулась она, улыбнувшись официанту, принёсшему их заказ: сочащееся маслом с травами блюдо, коктейль «Френч 75» для Форстера и шампанское для Роуз.

В их разговоре наступила неловкая тишина, за ней пряталась тема, которой оба не решались коснуться. Она раскинулась между ними зияющей пропастью с бурлящими чёрными водами на самом дне ущелья. Форстер прыгнул в неё первым.

– Как там Марвин? Вы возобновили ваши отношения?

– Да. – Роуз расправила салфетку и принялась за свой ужин, но, уловив перемену настроения Форстера, она решительно заявила: – Нет уж. Не втягивай меня в ваше с ним противостояние. И не позволяй этой безобразной истории с Марвином мешать нашему общению. Истинно злого умысла в его поступке не было, он исправился, когда понял, как это задело тебя. И меня. Он извинялся снова и снова с тех пор, как осознал, что причинил мне боль своими действиями. Если бы я не верила, что он действительно сожалеет, мы бы не сошлись вновь.

Форстер, недовольный тем, как легко Роуз даровала Марвину своё прощение, воткнул вилку в картошку фри.

– Он понятия не имеет, о чём пишет.

– Полагаю, что так, – Роуз внимательно смотрела на Форстера, подбирая слова. – Но мы оба… Я скучала по тебе. Я понимаю, что ты предан своей работодательнице, и эта преданность – одна из черт, что я в тебе так ценю. Но ты забыл о своей преданности нам, своим друзьям. – Она замолчала и опустила взгляд, поправляя салфетку перед собой. – Мы ведь когда-то были близкими друзьями, Форстер. А ты и Марвин были друг другу как братья. Я понимаю, что он предал тебя, но он старается исправиться. Может, нам всем стоит съездить в охотничий домик, как в старые добрые времена? Я уверена, что как только ты поговоришь с Марвином по душам, ты заметишь положительные перемены.

– Роуз…

– В том, что отношения рушатся, всегда виноваты обе стороны, – прервала его Роуз с немалой долей суровости в голосе, кладя столовые приборы на пустую тарелку. – Вы двое отдалились друг от друга задолго до всей этой истории с «разоблачением». Марвин виноват, что позволил тебе уйти. А ты – что не помог ему, когда он свернул не туда, выбрав этот бесчестный путь. Ты предпочёл остаться молчаливым наблюдателем и только смотрел, как он теряет себя.

Форстер отодвинул от себя тарелку с недоеденным блюдом, напряжение свернулось в животе тугим узлом.

– Ты права. Да… Ты права. Как он?

– Почему бы тебе самому не спросить у него? – мягко спросила Роуз.

– Потому что он повёл себя отвратительно, – он сделал большой глоток коктейля, вдыхая аромат сухого джина и яблочного бренди. – И я не уверен, что смогу простить его за это.

– Я понимаю. Он допустил серьёзную ошибку, и я не собираюсь преуменьшать его вину, – заверила Роуз, – но люди совершают ошибки каждый день. Это не делает их недостойными любви, это не значит, что они недостаточно хороши. Ошибки делают нас людьми. А гнев – это не что иное, как загноившаяся рана. Ты думаешь, что этим гневом ты наказываешь Марвина, но на самом деле ты причиняешь боль самому себе, позволяя этой ране гноиться дальше.

Форстер поморщился и застонал, тяжело вздыхая.

– Когда ты успела стать такой мудрой?

На щеках Роуз появились задорные ямочки.

– Я всегда была мудрой. Поэтому для меня вот уже несколько лет как не секрет, что ты влюблён в ту балерину. Одетту. Красивое имя для балерины, я бы даже сказала, очень подходящее. Ты хочешь жениться на ней?

– Я… – Изумлённый смешок Форстера вышел коротким. Он оборвался, когда у него перехватило горло от желания сказать «да, хочу». Но…

О, если бы… Если бы только жизнь сложилась иначе, их история любви могла бы быть совсем другой. Простой, понятной, какую можно рассказывать снова и снова. Ты танцевала среди переливов золотого света, и я полюбил тебя, перенося твой образ на холст бесчисленное множество раз. В тот самый момент, когда твоё сияние озарило моё сердце, я осознал, что моя жизнь больше никогда не станет прежней. Их история могла бы стать прекрасным полотном, в которое на протяжение всей совместной жизни они бы вплетали разноцветные нити, и в радости, и в горе. А когда жизнь стала бы клониться к закату, они могли бы спокойно любоваться вышедшим из-под их рук гобеленом и показывать его своим внукам перед сном.

Но их история вышла совсем другой: Форстер полюбил девушку, на которой лежало проклятие.

Роуз взяла его за руку. Сожаление на её лице он увидел раньше, чем почувствовал, что по щекам бежали солёные дорожки слёз.

– Не отчаивайся, дорогой. Следуй своему сердцу.

– А что делать, если одной любви недостаточно? – шёпотом спросил он. Форстер любил Детту, и она любила его в ответ, но этого было недостаточно, чтобы их история получила свой счастливый финал. Особенно учитывая, что поездка в Париж обернулась неудачей: он не нашёл зацепки, что могла бы привести его к Ротбарту, на которую так рассчитывал.

– Ох, Форстер, никогда бы не подумала, что услышу от тебя нечто подобное! – воскликнула Роуз. – Ты любишь, отдавая всего себя, пишешь картины, вкладывая в них душу, и обладаешь бесстрашным сердцем. Ты, как никто другой, должен знать, что любви всегда достаточно. В мире нет более могущественной силы, чем любовь, и ей не страшны любые преграды. – Она сделала глоток шампанского, едва поблёскивающего в полумраке заведения. На ободке бокала остался след от её помады.

Форстер отложил в сторону столовые приборы. Закончив с ужином, он теперь переваривал слова Роуз.

Она промокнула губы салфеткой.

– Это было просто восхитительно. Меня ждут на небольшой вечеринке на левом берегу, не хочешь присоединиться?

– Вынужден отказаться. Мне нужно кое-что сделать, – внезапно решил Форстер и, оставив на столе необходимую сумму, он поцеловал Роуз в щёку и тепло попрощался с ней.

Он вышел в ночь и быстро зашагал прочь.

Через час Жак переступил порог вестибюля отеля, и Форстер пригласил его присесть на одно из мягких кресел в укромной нише.

– Благодарю, что согласились на встречу.

Жак слегка склонил голову набок.

– Вы так молили меня о ней по телефону, что я попросту не имел права отказать. Но как я ранее и сказал вам, Форстер, я не обладаю нужной вам информацией. Я не могу помочь вам.

– Детта была очень юна, когда вы встретились. – Форстер пригубил джина. – И, несмотря на возраст, чрезвычайно талантлива, настолько, что стала любимицей прессы. И это учитывая, что едва ли год прошёл с тех пор, как она потеряла родителей.

– Я этого не знал. – Жак побледнел.

– Полагаю, так и есть… Но вы наверняка подозревали нечто подобное, не так ли? Чувствовали, что в ней клубилась какая-то тьма? – Форстер поставил свой стакан и наклонился вперёд, получив от Жака, пусть и поколебавшегося, прежде чем дать какой-либо ответ, единственный кивок. – И рядом всегда был Ротбарт. Загадочный, харизматичный, талантливый Ротбарт, в котором тоже было нечто странное. Вроде бы это невидимое нечто не бросалось в глаза, но на уровне ощущений… Что-то в нём отталкивало, верно? Это ведь было ваше решение, а не его, не так ли? Это вы сказали ему покинуть ваш театр, когда до вас дошли слухи о нём.

Жак позволил себе немного расслабиться в кресле.

– Вы правы. Я был трусом, который не хотел, чтобы репутация Ротбарта запятнала мою собственную. Я приказал ему уехать и досрочно завершить сезон. Это решение стоило мне очень дорого, но это было меньшим из зол. Гораздо хуже было бы оказаться втянутым в скандал. Ту бедную девушку, артистку, так и не нашли, и меня по сей день мучают мысли о ней.

Предположение Форстера оказалось верным: в Париже действительно пропал кто-то из артистов.

– Расскажите, что случилось с Деттой в Париже.

Жак достал из кармана пиджака серебряный портсигар и закурил.

– Детта, что я знал, была хрупкой. Не физически, как вы понимаете. В этом отношении она была сильнее любого знакомого мне мужчины. Хрупким я бы назвал её рассудок, её сердце. Она была слишком амбициозна. Она жаждала света софитов, готова была ломать своё тело, чтобы пролететь по сцене, – его пауза была многозначительной, полной воспоминаний. – Её мучили кошмары. Помню, она часто просыпалась посреди ночи в слезах. Она топила свои слёзы в шампанском и куда более крепком алкоголе, пока её чувства не атрофировались. Но кошмары всё равно не прекращались.

Форстер проглотил ядовитую зависть, что забурлила в нём сернистой кислотой. Этот Жак, так легко, вскользь, упомянув о ночах, которые он проводил с Деттой, даже не подозревал, что свои ночи Форстер проводил в одиночестве.

– О чём они были? – спросил он, уже, впрочем, зная ответ.

– Она никогда не рассказывала об этом. – Жак выпустил изо рта струйку дыма. – Вам следует кое-что понять: то, что было между мной и Деттой, нельзя назвать полноценными отношениями. Детта использовала меня, чтобы отвлечься, быть может, развлечься. Ей нравилось, что я был очарован её талантом, её красотой. Она никогда не открывала мне своей души. – Он слегка взмахнул рукой с зажатой между пальцами сигаретой, что оставила за собой серебристо-серый дымный след. – И кроме того, Ротбарт запретил своим артистам любые связи с кем-то вне труппы. Сейчас я вижу, что это был всего лишь очередной способ установить над ними контроль, но тогда я не задумывался об этом. В то время введённое им правило щекотало нервы и вызывало азарт, не более.

Форстер скрипнул зубами.

– Отрицать не стану: я наслаждался нашим недолгим романом. Однако Детта была для меня не более, чем таким же развлечением, как и я для неё. Вы – другое дело. Вижу, вы по-настоящему любите её. После вашего звонка я связался с одной из знакомых артисток театра Ротбарта, с «Милой Дэйзи», как мы её называли, и она сообщила, что вы уже знакомы. Она прелесть, пусть и болтушка, не находите?

Реплика Жака осталась без комментариев.

– Она упомянула, что разговаривала с вами лично, и заверила меня, что вы не желаете Детте зла, поэтому я согласился на повторную встречу. Вы были правы, Ротбарт был мне действительно неприятен. С ним определённо было что-то не так. До его приезда в Париж я пытался навести о нём справки, но ничего конкретного не узнал. Складывалось впечатление, что он появился из ниоткуда. Как выяснилось позже, это помогло ему бесследно скрыться от полиции Йорка.

Форстер на мгновение прикрыл глаза. Всё как он и боялся: никто не знал человека за созданной им иллюзией владельца театра Ротбарта, никто не знал истинного лица за маской мастера-иллюзиониста. Невозможно найти того, кого на самом деле никогда не существовало, как невозможно сдерживать порывы ветра на морском утёсе.

– Ну-ну-ну, не отчаивайтесь. – Жак затушил сигарету о пустую тарелку. – Сам Ротбарт, может, и явился из ниоткуда, но в таком случае ему нужен был кто-то, кто финансировал театр. У него были покровители. Весьма богатые покровители.

– И что, эти покровители должны знать, где он? – В сердце Форстера забрезжила мандариново-лавандовым рассветом робкая надежда.

– А почему нет. – Жак пожал плечами на галльский манер, как типичный француз – наклонив голову, выгнув брови и разведя руками. – Поговорите с сэром Генри Фортом, он был первым и самым состоятельным покровителем театра.

Форстер успел подняться с места, когда Жак снова обратился к нему.

– И ещё кое-что.

– Да?

– Удачи вам, Форстер.