Форстер свернул газету и отложил её на край столика, за которым расположился в кафе, как раз в тот момент, когда к нему подошёл мужчина около сорока лет на вид, одетый в синий костюм из казимира. Его густые волосы с проседью были коротко подстрижены.

– Месье Сильван, я полагаю? – спросил он по-английски с сильным акцентом. Форстера обеспокоила та скорость, с которой его узнали: он рассчитывал, что похож на представителя богемы с кудрями в творческом беспорядке, с левого берега[81], а не, как он теперь подозревал, на обычного туриста.

– Да, это я.

– Жак Лоран. Рад знакомству.

– Взаимно. Что-нибудь закажете? – Форстер жестом подозвал официанта, заговорившего с Жаком на их родном языке. Непонимание чужой речи ещё больше обескураживало Форстера, потерявшегося в журчащем потоке незнакомых слов, который омывал его голову, словно волны, набегающие на берег.

Жак изобразил несколько виноватую улыбку, в которой сквозило осознание факта неловкости положения его собеседника.

– Боюсь, я довольно привередлив, когда дело доходит до выбора вина. Но не переживайте! – Он постучал кончиком пальца по носу. – У меня нюх на хорошее вино, вам точно понравится.

Форстер начал испытывать неприязнь к человеку напротив. Подозревая, что в этом чувстве отчасти виновата зависть, он попытался подавить его.

– Как вам будет угодно. Я благодарен за любую помощь, которую вы сможете мне оказать по делу, которое мы обсуждали.

– Вы хотели узнать о моих отношениях с Деттой. – Улыбка на лице Жака приобрела заинтересованный изгиб. – Причина в ревности?

– Вовсе нет. – Форстер заколебался, когда появился официант с бутылкой бургундского вина. – На самом деле нам вовсе не обязательно говорить о Детте. Мой интерес в первую очередь касается Ротбарта.

Ротбарт. Два слога имени барабанными ударами отдавались внутри, вызывая коктейль противоречивых эмоций: злости, ненависти и надежды.

– Мне нужно найти его, и мне сообщили, что вы руководили Театром «Мажик» в то время, когда труппа Театра чудес выступала на его сцене. Наверняка вы как-то поддерживали связь с этим человеком?

– Разумеется. Но… – Жак вздохнул и развёл руки в стороны, – это дела давно минувших дней. С тех пор мы не общались. Произошла какая-то странная ситуация между ним и одной из артисток балета, и я не хотел ввязываться в это. Одно то, что они уехали столь быстро и безрассудно, в середине сезона, стоило мне целого состояния. Я ему этого так и не простил.

– Но, быть может, вы обладаете сведениями, как с ним можно связаться? – не сдавался Форстер. – Или знаете того, к кому я могу обратиться, чтобы продолжить поиски? Или кого-то, с кем Ротбарт был в близких отношениях?

– К сожалению, нет. – Стараясь не встречаться с Форстером взглядом, Жак покачал бокалом, взболтнув вино. Напиток окрасил его губы и зубы так, будто он испачкался соком свежих ягод ежевики. Или, как могло бы показаться в тусклом свете, кровью.

Днём позже разочарование Форстера возросло вдвое. Он не мог понять, то ли Жак действительно ничего не помнил, то ли просто не хотел делиться имеющимися сведениями. Форстер отправился в Париж с единственной целью: встретиться с Жаком, последней ниточкой, что могла привести к Ротбарту. Если тот не передумает, если Форстеру не удастся убедить его рассказать то, что он, судя по всему, скрывает, эта поездка будет напрасна. Он рискнул отправиться в Париж, пока существовала вероятность, что дома, в Англии, состояние Детты могло ухудшиться. Форстер бродил по улочкам французской столицы, словно в оцепенении, как человек, оказавшийся в зоне слияния двух совершенно разных миров.

Париж по праву считался оплотом культуры и искусства, и каждый раз, как Форстер покидал свой отель, он неизменно находил что-то новое, что-то, что вызывало у него восторг и живой интерес. Он гулял по улицам, усыпанным лепестками цветов пастельных тонов, любовался зелёными парками с разноцветными тюльпанами, заглядывал в укромные кафе, притаившиеся на углах. Переходил из галереи в галерею, рассматривая последние новаторские работы Пикассо, выполненные в геометрических формах и ярких цветах, наряду с картинами других революционных художников, последователей сюрреализма и кубизма, что через деформацию и деструкцию натуры превращали искусство в нечто смелое, яркое и новое. Стиль ар-деко проник во все сферы творчества, а Русский балет Дягилева задавал направление развития всего мирового искусства в целом. Форстер заполнил заметками весь блокнот.

Две недели в Париже помогли ему воспрянуть духом и вернуть интерес к жизни. Он наслаждался долгими роскошными обедами, дорогими винами, маленькими кусочками пикантного сыра и свежими багетами, которые он покупал в пекарнях каждый день. И когда солнце закатывалось за горизонт, он далеко не сразу возвращался в свой отель. В один вечер он посетил выступление Жозефины Бейкер[82], оказавшись в переполненном людьми зале, и её голос произвёл на него неизгладимое впечатление. В другой он получил приглашение в литературный салон от коллеги-художника, который, узнав его, подошёл к нему в кафе. Форстер не мог не посетить и джаз-клубы, оживлённые новым зажигательным танцем – чарльстоном, его экспрессивными движениями рук и резкими поворотами ног.

Париж вдохнул в него новые силы, насыщенное времяпрепровождение не оставляло времени на грусть, и какая-то часть души Форстера не хотела уезжать. Но чем ближе к концу подходило время поездки, тем чаще его мысли обращались к дому.

По ночам, когда он закрывал глаза, ему снилась Детта в образе Белоснежки, бегущая через тёмный лес, среди стволов которого притаились враждебные силы. Спасаясь от неустанно преследовавшего её взгляда хищных, как у филина, глаз, она сама не заметила, как угодила в сахарный гроб – словно созданный для того, чтобы запереть в сладком плену свою жертву, которую собираются поглотить живьём.