Детта

1913

Зимний Париж был полон бурлящей жизни. Совсем как я, гуляя по Шанз-Элизе и лакомясь фисташковыми макаронами от «Ладюрэ»[76]. Ротбарт ввёл возмутительное правило, запрещающее артистам общаться с кем-либо за пределами труппы во время гастролей. Я хотела посидеть в кафе и пофилософствовать с красивым незнакомцем, побродить по самым модным ателье с некоторыми французскими балеринами, с которыми из-за требования Ротбарта могла только обмениваться любезностями. Всё что угодно, лишь бы отвлечься от Пенелопы и последних воспоминаний о ней: её загнанного потерянного взгляда сквозь меня и её повторного исчезновения, которое я не смогла предотвратить. Я всегда восхищалась широкой и беззаботной, как покачивающиеся на ветру полевые цветы, улыбкой Пенелопы и её уверенностью в себе, а потом она исчезла и вернулась неузнаваемой, иной. Теперь пристальное внимание Ротбарта было приковано ко мне. И даже это не заставило меня покинуть театр, хотя я рассматривала такой вариант, вспомнив о составленном ранее списке городов. В конце концов я написала во все балетные труппы из этого списка, и их ответы не заставили себя долго ждать – все как один неутешительные: у всех уже были другие прима-балерины и солистки, по праву занявшие свои места на сценах. Если бы я покинула театр Ротбарта, мне бы пришлось вернуться в состав кордебалета, а я уже слишком многого достигла, чтобы начинать сначала. Я не могла пожертвовать своей мечтой. А когда в ушах эхом отдавался хруст лебединой шеи в руках Ротбарта, я всегда находила, чем его заглушить – как нельзя кстати так и ждавшей, чтобы её открыли, бутылкой шампанского. Я завтракала тепличными персиками и запивала их бокалами «Моэт»[77], облачившись в шёлковый пеньюар, после чего начиналась череда обязательных классов и репетиций. Но забвение было слаще любого десерта.

Мои вкусы всё дальше выходили за прежние рамки, мне снились блёстки и бальные платья. Я заказала новый гардероб от домов Уорта и Пуаре и надевала роскошные воздушные платья из тонкой струящейся ткани только для того, чтобы зайти в ближайшую кондитерскую и купить шоколадный пирог. Я окружала себя красивыми модными вещами до тех пор, пока не украсила свою клетку настолько, чтобы забыть о её прутьях.

И всё же ночи оставались в моём распоряжении.

И чем позже был час, тем ярче сверкал Париж. Не в силах заснуть из-за страха увидеть, как медленно поворачивается ручка моей двери, я прокрадывалась в город под покровом ночи, туда, где правила Ротбарта не могли на меня повлиять. Я топила рассудок в шампанском успокоительном, и только после этого сон брал надо мной верх и погружал в беспамятство.

Я опустила взгляд на часы от Картье[78], обвившие запястье, и остановилась у одной из кофеен, чтобы выпить кофе с молоком из аккуратной фарфоровой чашки и полакомиться пан-о-шоколя, мягкой и слоёной, чья нежная шоколадная начинка таяла у меня на языке. Я могла бы остаться в Париже навсегда. Хотя бы ради того, чтобы ускользнуть от Ротбарта и продолжить танцевать на сцене. Чтобы никогда больше не возвращаться домой, чтобы никогда больше не чувствовать, как накреняющаяся палуба уходит из-под ног и открывает холодный бездонный океан, чьи глубины зовут присоединиться к моим родителям. Я просидела за столиком в этом кафе столько, сколько позволяло время, прежде чем мне пришлось поспешить обратно в Театр «Мажик» на первую генеральную репетицию последнего чудо-спектакля Ротбарта – «Рапунцель».

Как и всегда, даже на генеральной репетиции не было ключевой составляющей представления – иллюзий Ротбарта. Это держало нас в постоянном напряжении, поскольку мы никак не могли предугадать, от какого зрелища театр перед нами содрогнётся и преобразится в день премьеры. Жаль, ведь его иллюзии могли бы стать приятной причиной отвлечься во время особенно изнуряющей репетиции. Приезд в Париж зажёг внутри Ротбарта необъяснимое пламя: его глаза сверкали маниакальной энергией, голос звучал громче, а жесты стали резче и театральнее, чем раньше. Необузданные амбиции Ротбарта были заразительны. Я танцевала больше и ещё усерднее, чем когда отчаянно хотела показать, на что я способна. Нарисованные Ротбартом картины склонившегося перед нашими представлениями величественного Парижа и вызывающих на бис зрителей неудержимо манили меня.

Каждый день, что я продолжала танцевать в театре Ротбарта, я рисковала всем. Я заслужила обожание и овации.

В ночь премьеры мы блистали как никогда: воздушные гимнасты порхали под потолком, пролетая большие расстояния, словно у них выросли крылья, а прыжки артистов на сцене были столь высоки, что могли бы достичь облаков. Когда я исполняла свою первую вариацию перед башней, в которой меня должны были заточить, сцена засияла мятно-зелёным светом и сквозь деревянные доски стали пробиваться побеги, вырастая в розы с тёмно-синими лепестками и бутоны розовых орхидей размером больше моей головы. По каменной кладке башни пополз мох, сад разросся до невероятных размеров, и землисто-коричневый поток, пузырясь, вырвался из-под двух камней и потёк по залу. С шумом и радостными возгласами присутствующие окунули пальцы в ручей и обнаружили, что это вовсе не вода, а жидкий шоколад. Когда я начала своё па-де-де с ведьмой, открывшей дверь в башню, из затенённой ниши в зрительный зал выбежал белоснежный олень с корзиной на спине, полной пирожных в форме колокольчиков. Зрители не растерялись: взяв каждый по пирожному, они окунали их в шоколадный поток. Олень тем временем поднялся на сцену, свернулся среди зелени калачиком и сладко заснул.

Иллюзии Ротбарта могли бы зачаровать меня, но все мои мысли занимали личные амбиции.

Когда я поднялась в башню, декорация начала поворачиваться вокруг своей оси, демонстрируя скрытую до этого момента от зрителей часть башни, лишённую стены. Как только башня развернулась так, что стало видно убранство комнаты Рапунцель и меня, я подхватила её движение – закружилась, выполняя фуэте. Хореография танца предусматривала исполнение серии из двадцати пяти поворотов, но моя гордыня требовала бо́льшего. Жажда утолить амбиции кипела в жилах.

Двадцать пять поворотов остались позади, и я даже не думала останавливаться, пылая желанием быть великой.

Двадцать восемь.

Тридцать.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как зрители замерли на своих местах, затаив дыхание. Я завладела их вниманием. Когда я досчитала до тридцати пяти и опустила ногу, зрительный зал взорвался восторженными ахами и овациями. По венам гулял ток, по коже искрились молнии, словно я удостоилась благословения древней богини. Но, по правде говоря, в тот момент я излучала такую силу, что по праву чувствовала себя богиней.

Когда мы вышли на поклон, зал неистово рукоплескал нам стоя, осыпая цветами. И когда я шажками, стилизованными под балетные па, скрылась за кулисами, держа в руках огромный букет роз, то увидела поджидавшего меня у стены Жака в рубашке с закатанными рукавами. Владелец Театра «Мажик» был высок и широкоплеч, на десять лет старше меня, и говорил с акцентом, от которого у меня дрожали колени. Мы обменивались долгими взглядами с тех самых пор, как я приехала в Париж, и он впервые увидел, как я танцую. Известный балетоман, Жак не скрывал своего восхищения, наблюдая за мной из-за кулис. Ротбарт не мог не заметить его внимания. Он неспроста ввёл то возмутительное правило, воспрещающее какое-либо общение с людьми не из нашей труппы. Но любой плод становится слаще именно по причине своей запретности. Соблазн вкусить этот плод был таким же восхитительно изысканным, как шоколадные конфеты от Marquise de Sévigné[79], которые я покупала целыми коробками.

После утомительного выступления мне хотелось присесть. Прерывистые вздохи срывались с губ, когда я покинула сцену вместе с Дэйзи, окинувшей Жака оценивающим взглядом.

– Полагаю, тебя можно не ждать на праздновании премьеры? – шепнула она мне на ухо, когда я шутливо отодвинула её в сторону. Дэйзи хихикнула и убежала с Адой, стуча пуантами по деревянным половицам. За ними последовали и другие, в основном артисты балета, а акробаты и воздушные гимнасты, что во время представления щебетали и парили в воздухе с крыльями на спинах, поднялись на тросах ввысь, пролетев мимо башни и скрывшись в нарисованных облаках. Мы с Жаком застыли в непроницаемом молчании. Потерялись в глазах друг друга, и мир вокруг нас отошёл на второй план. И когда сцена наконец опустела, а Ротбарта нигде не было видно, Жак отвёл меня в свои личные покои, где мы наконец поцеловались, так горячо и пылко, как я себе и представляла.

Несмотря на то что в Париже я показывала лучшие выступления за всю свою карьеру, по ночам ко мне во снах являлась Пенелопа со спутанными мокрыми волосами в образе селки[80], выныривающей из водных глубин. Каждый день я танцевала и танцевала, пока не стала сиять ярче тысяч звёзд, освещая самые тёмные закоулки своих мыслей и воспоминаний. Я потеряла себя в порочном круге фуэте – овации – шампанское. За всё время я ни разу не остановилась, чтобы позволить себе подумать, что чем больше я сияю на сцене, тем сильнее сгущаются вокруг меня мрачные тени. И что я не единственная, кто плещется среди их чернильно-чёрных волн. И как только я покидала сцену, я выходила в пустующие коридоры театра, освещаемая лишь слабыми лучами луны, и искала утешения в объятиях Жака и его опьяняющем восхищении мной.

– Расскажите, что вам больше всего сегодня понравилось, – просила я, принимая из его рук бокал с кроваво-красным вином.

– Ваши упоительные па-де-ша: ловкие, лёгкие, как брызги фонтана, – ответил он в один из моих визитов.

В другой:

– Как вы сыграли боль Рапунцель, опустившись на сцену. Незабываемое зрелище.

Всякий раз он наливал мне второй бокал, затем третий, а потом просил, чтобы я станцевала для него. И я слушалась. Я медленно кружилась по его спальне, жадно наслаждаясь его вниманием, а он сидел, откинувшись на спинку кровати, и наблюдал за мной, иногда на правах режиссёра критикуя моё импровизированное представление. Последнее вызывало во мне недовольство, я отказывалась понимать, что смотрюсь в зеркало. Мужчина, которого, как мне казалось, я любила, был не более чем отражением, в котором я хотела видеть только лучшее.

Я была совсем как Нарцисс из легенды.

Но Дэйзи знала, что всё это фарс. Мы жили в одной комнате, и она видела меня насквозь.

– Тебе легче спится ночью? – спросила она меня однажды, отодвигая шляпную коробку в сторону, чтобы сесть у окна. Я была занята тем, что зашнуровывала свои новые модные ботинки, светло-коричневая кожа которых была необычайно мягкой, как воск, и я нахмурилась, взглянув на неё исподлобья. – В окружении всех этих вещичек, – пояснила Дэйзи, поднимая с ковра брошенную серёжку и рассматривая её.

– Да, легче, – ответила я, но, не получив ответа, добавила: – Знаешь, я чувствую твоё неодобрение. Оно прямо-таки волнами от тебя исходит.

Дэйзи положила серёжку в шкатулку, полную драгоценностей.

– Извини. Не мне тебя судить.

– Конечно, не тебе. Твой бог сделает это за тебя, верно? – горько усмехнулась я.

Она встала, поморщившись так, будто раскусила лимон, и, бросив всего одно слово в ответ, покинула комнату.

– Верно.

Я зажмурилась и потёрла виски. Я начинала трезветь, а когда мои чувства не притуплялись алкоголем, у меня не было сил для встречи с реальностью. Просидев с закрытыми глазами ещё минуту, я выбежала из комнаты, чтобы отыскать Дэйзи.

– Прости меня, – выпалила я, – прости, я… – Моё горло сжалось в спазме, и я поперхнулась последними словами. По щекам побежало что-то мокрое, и я с удивлением стёрла с них слёзы. – Я скучаю по Пенелопе, – призналась я вслух, прекрасно зная, что Судьба, какой бы она ни была, наблюдает за мной. – И я боюсь, что он придёт за мной, что я буду следующей. Но я всё равно не могу уйти. А после введения новых правил я даже не уверена, что мне будет позволено уйти, понимаешь? Он не из тех, кому можно перечить. И… – я заколебалась, боясь признаться в постыдной тайне, настоящей причине, по которой я осталась в театре, – мне нравится быть в центре внимания. Я не могу уйти, мне слишком это нужно.

Дэйзи заключила меня в объятия.

– Я знаю, – прошептала она мне на ухо, стиснув ещё крепче, – я знаю. Но тебе стоит быть осторожной, Детта. Иногда мне кажется, что я тебя не узнаю, и я беспокоюсь, что ты ступила на тёмную стезю.

– А разве Ротбарт не предпочитает видеть нас именно такими, балансирующими над пропастью на границе света и тьмы? Он же любит, когда мы воспаряем к вершинам величия, а потом падаем вниз, в вечную ночь небытия, и растворяемся в ней призрачной дымкой. Даже не столь важно, такую судьбу он для нас всех уготовил или несколько другую.

– Ты слишком хороша, чтобы так просто раствориться в ночи небытия. – Дэйзи легонько встряхнула меня, приводя в чувство. – И я больше не желаю слышать от тебя такие слова.

У меня перехватило горло. Я кивнула в ответ, не став озвучивать то, что определённо стоило сказать: я упивалась шампанским, чтобы забыть страшную реальность, в то время как Дэйзи её просто-напросто отрицала.

Той ночью, когда на небосводе начали появляться первые звёзды, я лежала, утопая в шелках в объятиях Жака, и смотрела на небо.

– Как вы думаете, позволит ли мне Ротбарт остаться в Париже? – спросила я.

– Рискованное предположение, – ответил он. – Он не похож на того, кто отпустит ярчайшую звезду своей труппы.

Это навело меня на мысль, которую я была не готова обдумывать. А задать наводящий вопрос и пройти по тонкому краю уклончивого ответа казалось нелёгкой задачей. Моё дыхание участилось. Я вытянула руку, чтобы полюбоваться купленным недавно коктейльным кольцом. В золотой оправе в форме ромба мерцал зелёный оникс квадратной огранки, с крошечными бриллиантами, сияющими вокруг него подобно россыпи звёзд. Я смотрела на него, пока мысли не успокоились и в голове не прояснилось. Жак приподнялся на локтях, наблюдая за мной.

– Оно вам нравится? – попробовала я, но Жак промолчал. Тогда я спросила другое: – Вы будете скучать по мне, когда я уеду?

– Конечно, но такова жизнь. Мы все – птицы в бескрайнем небе. Иногда мы можем пролететь часть своего пути рядом с кем-то, но потом каждого подхватит свой воздушный поток.

Я нахмурилась, не до конца понимая, о чём речь, то ли из-за его английского, то ли из-за того, что моя голова была затуманена вином. Прежде чем я смогла переспросить, он перевернулся и навис надо мной, а после приник к моим губам в поцелуе, и целовал до тех пор, пока все мои страхи не растаяли, как снег, пока мы не потеряли себя друг в друге, пока не осталось ничего, кроме нас с ним и городских огней, в свете которых двигались наши губы и руки.

У нас были распроданы все билеты на спектакли в Театре «Мажик» до самого пробуждения весны, когда, благоухая пряным ароматом, вдоль бульваров расцветут каштаны. Мысль о весеннем Париже вселила в меня надежду, что я смогу найти решение для своих проблем. Но этому не суждено было сбыться.

Накануне Нового года Дэйзи подняла меня с постели Жака, её медные волосы выбились из-под ленты, которую она нервно теребила дрожащими пальцами: в тот вечер Ротбарт вызвал Аду в свой кабинет.

Больше мы её не видели.

По внезапному приказу Ротбарта мы незаметно покинули Париж под покровом ночи, лишь молодая луна была нам свидетельницей. Распроданные билеты на не отработанные нами в Париже спектакли повлекли за собой колоссальные убытки, поставив труппу в затруднительное финансовое положение, и привели в ярость покровителей Ротбарта, из-за чего поползли слухи о ненадёжности его Театра чудес.

Мы пересекли глубокие воды Ла-Манша, а когда вернулись домой, я попала в свой личный кошмар – полный снега и лебяжьего пуха.