До конца марта Форстер занимался упаковкой и отправкой полотен, что были проданы во время организованной Деттой выставки, посвящённой лебедям. К тому моменту, как он распрощался с каждой картиной, погода сильно испортилась, и на поместье обрушились неутихающие штормы, хлеставшие косым дождём по окнам особняка. Укрываться от непогоды Форстер предпочитал в старой библиотеке. Пока в камине потрескивал огонь, он сидел у окна и любовался озером, отражавшим затянутое тучами небо, слушая далёкий рев бьющихся о скалы волн.
Звезда его карьеры стремительно неслась ввысь благодаря выставке и недавним продажам. Воплощённые им на холстах заснеженные пейзажи и среброкрылые лебеди теперь украшали обширные загородные поместья и элегантные таунхаусы. Они стали всполохами белого света в уютных гостиных, фрагментами причудливой сказки в детских. Эти мысли должны были принести ему умиротворение, но вместо этого напомнили об одиночестве.
Форстеру тридцать три года, он живёт в роскошном особняке, одновременно далёкий как от своей прошлой жизни, так и от той, к которой он стремился. Было странно и тревожно, что пока он сидел у камина, согреваемый пламенем и ароматом старых книг в кожаных переплетах, его сердце боролось с грохотом и завываниями бури – каждый день он прокладывал себе путь к озеру, пробираясь сквозь ветви скрипучих деревьев и дующий с моря ветер. Он шёл по проторённой тропинке под тёмным хмурым небом, а шторм бушевал так, словно за завесой облаков древние боги сошлись в одной из разрушительных битв, о которых писали в мифах.
На волнистой ряби озера плавала одиноким белым пятнышком Детта, стойко перенося порывы ветра. Форстер приносил ей еду – червей и питательные озёрные водоросли – чтобы обеспечить ей полноценный рацион. И оставался на берегу столько, сколько мог, пока его пальцы не немели, а лёгкие не покрывались коркой льда. Тогда он почти слышал гудение дикой магии, что берёт своё начало из неукротимых, свирепых сил природы. Магии, порождающей опасные проклятия, способные украсть то, что дорого сердцу.
Приход апреля ознаменовало спокойное небо, обманчивое в своей мягкой пастельной голубизне, и распустившиеся вокруг озера нарциссы, волнами покачивающиеся на ветру. Температура не повышалась, и Форстер едва осмеливался заснуть, опасаясь пропустить малейшую крупинку снега. Завернувшись в шерстяные пледы, он рисовал на улице. На его холстах оживали наяды: одни танцевали на поверхности озера; другие собирали капли дождя, чтобы напоить ими подснежники; третьи – утреннюю росу при тусклом свете прощающейся луны.
Обманчиво спокойное небо таило в себе другую опасность: мелкий дождь то переходил в мокрый снег, то снова проливался моросью – и Детта превращалась в человека и угасала сразу же, как капли сменяли снежинки.
Форстер относил её в поместье. Согревал её, кутая в самые мягкие одеяла и отпаивая горячим какао, пока спутанные кудри укрывали её плечи, и она медленно приходила в себя, вспоминая, что такое человечность. И сохранял дистанцию, когда она возвращалась в свой проклятый облик.
Так прошло несколько дней. Снег мешался с каплями дождя – и получившиеся осадки были слишком холодными, чтобы сойти за дождь, и слишком бесформенными, чтобы считать их полноценным снегом. Детта балансировала на грани между человеком и птицей, и это пограничное состояние вымотало их обоих.
– Почему я не могу остаться? – прорыдала Детта, когда обрела сознание на руках успокаивающего её Форстера. Он мог дать волю собственному горю, спрятав лицо в ладонях с тяжёлым, уставшим вздохом, лишь когда Детта возвращалась в облик лебедя. Его душа и сердце были измучены страданиями любимой девушки. Если бы Форстер только мог, он бы с готовностью занял её место.
Он и не заметил, что задремал, пока его не разбудила Детта. За окном уже стемнело, и в слабом свете луны девушка выглядела бледной и слабой, спутанные волосы обрамляли её осунувшееся лицо.
– Форстер, – шёпотом позвала она, наклонившись к нему, одетая в бархатное платье цвета лесной зелени. При взгляде на него он подумал, что дремучий лес, ожидавший возвращения Детты, воспользовался любой возможностью, чтобы протянуть к ней свои ветвистые лапы. – Ты спишь?
– Нет. – Форстер сел, пошарив по полу руками в поиске слетевших с лица очков. – Там снег идёт? – Найдя их, он водрузил их обратно на нос, и Детта в поле его зрения обрела чёткие контуры.
На её губах расплылась медленная, полная печали улыбка.
– Пока да. Хотя он сразу тает, и я не уверена, как долго будет длиться снегопад.
– По крайней мере, мы можем немного поговорить. – Форстер попытался встать. Он спал на полу перед камином, прислонившись спиной к козетке, но Детта остановила его.
– Спасибо тебе, – прошелестела она, вглядываясь в лицо Форстера, словно что-то искала в его глазах.
– Детта, тебе нужно поесть…
– Спасибо за то, что был рядом, – перебила она. – Как никто другой раньше не был.
Он прикусил губу, и взгляд Детты опустился на его рот, отчего Форстер чуть не потерял самообладание.
– Я всегда буду рядом, – просто ответил он. – Я ведь люблю тебя.
– И я люблю тебя, – выдохнула Детта.
Затем она снова превратилась в лебедя, и Форстер закрыл глаза, устав день за днём влачить существование без неё. Поскольку наступила весна, маловероятно, что он увидит её снова в ближайшее время. Ему предстояло провести без Детты долгие месяцы.
По прошествии нескольких дней Форстер, предприняв попытку отвлечься, отправился на долгую прогулку по территории поместья и взял с собой альбом для рисования. Серый моросящий весенний дождь принёс в сад зелёные оттенки просыпающейся после долгого сна природы, и под его пальцами на альбомных листах расцветали пробивающиеся из-под земли бутоны цветов – жёлтые, нежно-розовые и лавандовые лепестки, раскрывающиеся навстречу бледному солнечному свету. На обратном пути Форстер забрал почту и с радостью обнаружил, что от Роуз пришёл толстый конверт. Она прислала ему свежий номер «Сити Стар» и письмо, пусть и трогательное, но вызвавшее у него тревожное предчувствие:
Дорогой Форстер!
В глубочайшей печали вынуждена сообщить тебе, что Марвин так и не свернул с выбранного им безнравственного пути, и я совершенно не узнаю его. С тобой я могу позволить себе откровенность (ведь тебе, мой дорогой друг, известны мои самые сокровенные тайны): его последние поступки вынуждают нас временно расстаться. Я питаю твёрдую надежду, что эта разлука не продлится долго, поскольку полна решимости убедить его в ошибочности его действий, но моя совесть не позволила бы мне скрыть это от тебя. Не сердись, дорогой, но ты оставил его в расстроенных чувствах, и я убеждена, что к такому его поступку привели затянувшаяся обида и разногласия между вами. Ты хороший человек, добрый и всепрощающий, но я вынуждена просить тебя о большем.
И едва не забыла: навести меня, когда у тебя будет возможность, хорошо? Я очень скучаю по тебе, и сейчас мне как никогда нужна твоя поддержка.
Форстер нервно ходил по библиотеке кругами, позволяя ещё не прочитанным словам мучить себя всевозможными «что, если…» и «может быть…», пока он наконец не выдержал и развернул газету. На первой полосе красовался заголовок:
Закончив чтение, он сбежал на первый этаж и, стиснув в трясущихся пальцах трубку телефонного аппарата, позвонил в их с Марвином старую квартиру в Челси, отбросив мысли о написанном в письме Роуз.
– А я-то думал, ты хочешь быть журналистом, а не ядовитой пиявкой, наживающейся на разглашении и перекручивании подробностей жизни невинной девушки.
– Я так понимаю, больше притворяться, что тебя с ней ничего не связывает, ты не собираешься? – насмешливо протянул Марвин, и пальцы Форстера сжались на трубке. – Старина, к твоему сведению, все средства хороши в трёх случаях: любви, войне и журналистике.
– То, что ей несказанно повезло не попасть на «Титаник», не равносильно инсценировке собственной смерти, – прорычал Форстер.
– Ах да, соглашусь, но звучит совершенно не цепляюще, не так ли? – веселился Марвин.
– А что скажешь об обвинениях в мою сторону? – Форстер развернул газету и зачитал вслух: – «Многообещающего художника Форстера Сильвана можно смело назвать соучастником разыгранного фарса, вступившего в сговор с самой неуловимой мошенницей, чтобы преуспеть в своей карьере»! Неужели годы нашей дружбы для тебя ничего не значили? – Форстер бросил газету в мусорное ведро с большей силой, чем требовалось.
Но Марвин, казалось, остался невозмутим, даже столкнувшись с ярко выраженной горечью Форстера от его предательства.
– Давай-ка выпьем и всё обсудим с глазу на глаз. Что скажешь? Приедешь?
– Ты, верно, совсем спятил. Ты последний человек, которого я хотел бы видеть! – Форстер резко опустил трубку на место и снова принялся нервно мерить шагами комнату.
В последующие недели телефон звонил не переставая. После разоблачительной статьи Марвина на Форстера посыпалось множество запросов и обвинений. У поместья стали появляться многочисленные журналисты, стучавшие в двери и заглядывавшие в окна в надежде выведать что-нибудь скандальное. После выставки Детты, посвящённой лебедям, имя Форстера стало неразрывно связано с её. Слухи за пределами особняка бушевали подобно урагану, чей рёв доносился до Форстера сквозь тонкие стёкла окон.
Апрель выдался ужасным. Несмотря на то, что, по словам Вивиан, он заработал значительную сумму на продажах картин и заказах от новых клиентов, по иронии судьбы, отчасти благодаря статье Марвина, жизнь в поместье стала невыносимой. Днём он прятался от настырного внимания общества, а вечерами прогуливался по берегу озера, и всё это время его не покидала единственная мысль: когда этот месяц подойдёт к концу и штормы перестанут обрушивать свою мощь на озеро, он пересечёт Ла-Манш и направится в Париж, чтобы возобновить охоту на Ротбарта. И он не намерен возвращаться с пустыми руками, потому что время Детты на исходе.
Затем пришла посылка, завёрнутая в упаковочную бумагу и аккуратно перевязанная бечёвкой. К ней прилагалась записка:
Форстер!
Мне удалось найти несколько рецензий на наши выступления в Париже. Надеюсь, от них будет польза.
Газета «Обозреватель»[75]
25 ноября 1913
Театр чудес Ротбарта покоряет парижскую сцену!
После недавнего великолепного спектакля, не похожего ни на один другой, Ротбарт и его театр завоёвывают сердца парижской публики. Взяв за основу ещё одну всеми любимую сказку, на этот раз «Рапунцель», Ротбарт представляет её зрителям в авторской переработке, превратив в грандиозное выступление с изысканной хореографией в исполнении как артистов балета, так и воздушных гимнастов. Город любви нескоро забудет о его парижских гастролях.
Премьера состоится первого декабря и обещает никого не оставить равнодушным. Приготовьтесь окунуться в чудесный мир новой постановки, где вас будут ждать окрылённые в самом прямом смысле воздушные гимнасты, белоснежный олень, что, как по волшебству, появится на сцене и погрузится в сон, и шоколадная река, чьи сладкие воды проложат себе путь между рядами кресел.
Прима-балерина Детта Кова после своего успеха в спектакле «Белоснежка» на домашней сцене в Йорке продолжает покорять сердца зрителей, исполнив ведущую партию и в балете «Рапунцель». Нельзя не отметить, что Кова составляет достойную конкуренцию искусным иллюзиям Ротбарта, не раз заставившим едва ли не поверить в существование магии: побившие текущий рекорд балета тридцать пять поворотов фуэте в её исполнении, несомненно, поднимут зрительный зал на ноги и получат заслуженные овации.