Форстер мерил шагами комнату, в сотый раз за это утро выглядывая из обледеневшего окна библиотеки. После последнего прощания с Деттой прошло всего две недели, и вновь ударили холода. Он держал окно открытым, вдыхая зимний воздух, наполненный обещанием скорого снега. Когда упали первые снежинки, он сбежал вниз по лестнице и распахнул двойные двери, сразу отыскав взглядом направляющуюся к ним – к нему – Детту. Форстер бросился ей навстречу, поднял на руки и закружил под её серебристый смех, покрывая поцелуями её шею, щёки, губы.

– Форстер, Форстер, – запротестовала она, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. – Какой сейчас месяц?

– Конец февраля, ты пропустила всего несколько недель, – заверил он её, сияя, когда она радостно рассмеялась и поцеловала его ещё крепче.

– О, – пробормотала она, запнувшись. – Я пропустила свой день рождения. Как странно осознавать, что мне уже тридцать. И почему ты так странно на меня смотришь?

Форстер отнес её обратно в дом и закрыл за ними двери. На приставном столике стояла большая коробка.

– Потому что у меня есть для тебя сюрприз. – Он приподнял крышку коробки в ожидании, пока Детта подойдёт поближе и заглянет внутрь, с удовольствием наблюдая за изменением выражения её лица, когда она достала заказанное им у Ланвен старомодное кружевное платье цвета нежного румянца и шёлковые туфельки в тон.

– Какое красивое, – пробормотала она, поглаживая ткань, и Форстеру не удалось скрыть, как ему приятно, что подарок пришёлся ей по душе. Он помог ей надеть его через голову и застегнуть, задержав ладонь на её спине.

– Где ты хранишь тёплую одежду? – спросил он, натягивая сапоги, пальто и шапку.

Детта хохотнула.

– Форстер, ты забываешь, что холод меня не беспокоит. – Она просунула босые ноги в туфли и выбежала на улицу. Когда Форстер вышел за ней следом, ему в лицо прилетел снежок. – А теперь признавайся: зачем нам на улицу?

Отплёвываясь от снега и протирая очки, он ответил:

– Мы давненько не устраивали зимних пикников. И я также не припоминаю, чтобы мы слепили хоть одного снеговика. Что сказала бы миссис Фишер на подобное безобразие? – Он обменялся с Деттой улыбками. – Я думаю, что это упущение нужно как можно скорее исправить.

Она привстала на носочки и поцеловала его. Мягкость её губ на его губах, пахнущие снегом и шоколадом кудри волос под пальцами заставляли его душу переливаться самыми тёплыми оттенками медово-золотого, которыми в отсутствие Детты пропитаются его сны.

Надеясь, что она ничего не заподозрила, Форстер повёл её к большому пруду, где в прошлом году они вместе катались на коньках, и, когда они обогнули раскидистый дуб, показался и обещанный сюрприз. Детта прижала руку ко рту, заглушая тихий вздох.

Внушительных размеров стол был заставлен вазами с сотнями белых роз. Среди них танцевали огоньки расставленных свечей. Скамьи укрывали меховые пледы, чтобы обеспечить им тепло. Улыбка Форстера стала шире, когда Детта заметила торт, над которым он усердно работал последние два дня, с тех самых пор как выяснил, что по прогнозам может пойти снег. Разумеется, он знал, что все его приготовления могло смыть дождём и разочарованием, и всё же он позволил себе надеяться и мечтать, и его желание исполнилось.

– Это всё для меня? – Она повернулась к нему с блестящими глазами.

– Да, – в голосе появилась хрипотца волнения, – и ещё вот это… С днём рождения, Детта, – он вытащил из кармана небольшую записную книжку и протянул ей.

Она с любопытством оглядела вещицу.

– Что это? – и открыла первую страницу. – О, ты что-то писал внутри.

Детта перевернула одну страницу, потом другую, пока он шаркал подошвой ботинка по снегу, чувствуя, как струны нервов болезненно натягиваются в груди. Вдруг это слишком? А вдруг недостаточно? Он излил свою душу на этих страницах, но что, если это оставит Детту равнодушной?

– Ты писал мне письма, – медленно произнесла она. – И самое первое письмо датировано…

– Да. Я писал их по одному на каждый день нашей разлуки с момента первого поцелуя.

Детта уставилась на него. Сердце у него затрепетало, горло сжалось.

– Видишь ли, иногда я ловлю себя на том, что сожалею, что не могу рассказать тебе обо всех мелочах, что произошли со мной за день. Не могу поделиться песней, которую услышал по радио и которая, как мне кажется, тебе бы понравилась, или новой интересной книгой, или художником, чьи работы я для себя открыл…

Она покачала головой, подходя к нему ближе.

– Ты самый милый мужчина из всех, кого я когда-либо встречала.

Когда Детта его поцеловала, щеки коснулось что-то влажное. Форстер отстранился, обеспокоенно разглядывая её лицо. Стёр слёзы с её скул кончиками пальцев.

– Надеюсь, это от счастья? – уточнил он.

– От самого всеобъемлющего счастья, – заверила Детта. – Теперь мы можем разрезать торт? Я умираю с голоду.

Когда они съели по кусочку торта и Детта прочитала часть адресованных ей писем, она поднялась с места и позвала Форстера за собой.

Его ботинки оставляли на снегу глубокие следы, Детта же, казалось, парила в паре дюймов над землёй. Когда он догнал её, она уже скрылась в покосившейся хижине садовника. Та находилась за особняком, пряча от посторонних глаз кривобокий деревянный остов. Детта извлекла из её затхлых недр санки.

– Мой дедушка подарил мне их на Рождество. – Она с ностальгией провела по доскам рукой. – Он вырезал их собственноручно. Когда я была маленькой девочкой и ещё заплетала волосы в косу до пояса, мои бабушка и дедушка любили хвастаться, что я никогда не плакала. Но это было ровно до того дня, когда я отказалась идти домой после первого катания на санках. Можешь себе представить? Я стояла посреди сугробов и ревела в голос.

Детта одарила Форстера озорной улыбкой, а он только рассмеялся и взвалил деревянные санки себе на плечо.

Остаток дня они провели, взбираясь на ближайший холм и скатываясь с него на санках. Форстер предложил кататься по очереди, но Детта настояла на обратном. По её задумке их совместный вес должен был позволить им набрать бо́льшую скорость, а потому они обязаны взгромоздиться на маленькие санки вдвоём.

Резные полозья оставляли глубокие следы на покрытом снегом склоне, в ушах свистели порывы холодного воздуха – затем остановка, и вот уже ботинки Форстера проваливаются в снег, а вес санок с каждым разом становится ощутимее. Он готов был хоть тысячу раз поднять санки на холм ради нескольких драгоценных мгновений крепких объятий с Деттой во время спуска.

День сменился вечером, и на небосводе появилось белое лицо безмолвной, зевающей спросонок наблюдательницы-луны. На её глазах пара кубарем свалились с накренившихся на неудачном вираже санок.

Детта расхохоталась, оказавшись в снегу, и вдруг замолчала, подняв на возвышавшегося над ней Форстера взгляд. Тот чуть не лишился чувств, когда она мечтательно закусила губу.

– Форстер, – вздохнула она, – о, Форстер, как бы я хотела…

К его негодованию, она решила оставить между ними лёгкую недосказанность именно в этот момент.

Украшавшие её ресницы снежинки не таяли. Они налипли на её нежное платье и голые руки. Детта не принадлежала Форстеру – она была заколдованной зимней девой, созданием, сотканным изо льда и холода.

– Снегопад скоро прекратится, – просипела она, так и не закончив предыдущую фразу, – а выпавший снег полностью растает.

– Есть шанс, что он выпадет в марте, – спокойно сказал Форстер. – У нас впереди ещё много снежных дней.

– С той же долей вероятности я могу не увидеть тебя до следующего ноября, – шёпотом возразила она, и его лёгкие заледенели от морозного вдоха.

– Ради такого дня, как сегодня, я бы прождал и сотни месяцев, – признался он.

Он взвалил на плечо санки, и они медленно поднялись на холм, держась за руки, – две фигурки против подступающей к ним тьмы, что сгущалась с каждым днём.