Детта

1913

Заключительные спектакли всегда были самыми волшебными. Иллюзии Ротбарта, более яркие и зрелищные, чем на всех предыдущих постановках, преображали сцену, и мы, артисты, находились под таким впечатлением, что готовы были поверить в существование магии. Накануне финального показа «Снежной королевы», что весьма символично, пошёл снег. Снежные хлопья укрывали шпили и крыши Йорка, опускались на крепостную стену старого города и с тихим вздохом таяли в водах реки Уз. Разумеется, когда выступаешь на сцене, кажется, будто ночь длится вечно, поэтому мы не заметили раннего снегопада. До определённого момента.

Исполняя пируэт за пируэтом, я кружилась по сцене в жемчужно-белой балетной пачке, по подолу которой, мерцая, тянулась вышивка из прянично-коричневых ветвей. Как вдруг деревья, приподняв свои корни, начали двигаться по сцене, выстраиваясь вокруг хижины, служившей мне убежищем. На их стволах распахнулись бесчисленные пары глаз – Снежная Королева выследила меня. Это напомнило о той ночи, когда Ротбарт появился на пороге моей комнаты и пригвоздил к месту пристальным, выжидающим взглядом. Воздушные гимнасты снежинками замелькали под потолком, и одновременно с этим стены театра сковал трескучий мороз, забравшийся зрителям под одежду и сорвавшийся с их губ восторженными облачками белого пара.

Переступая по сцене короткими па де бурре[73], плавно вытягивая руки вверх, словно стремясь упорхнуть на свободу, я собиралась выбраться из хижины, как по залу прокатился глухой, утробный рык, от которого задрожали хрустальные электрические люстры. Послышались крики. Я покачнулась, выполняя арабеск, когда увидела мчащуюся ко мне по покрытому инеем центральному проходу театра Снежную Королеву, восседающую в ледяных санях, запряжённых настоящими белыми медведями. С каждой секундой они подбирались всё ближе и ближе. Несмотря на знание, что передо мной иллюзия, у меня подогнулись колени от страха, стоило только ощутить горячее смрадное дыхание животных на моём лице. Из пастей медведей пахну́ло ароматом сырого мяса, будто они совсем недавно всласть попировали. Мне было так страшно, что я не могла ни вдохнуть, ни вскрикнуть. На репетициях Ротбарт никогда не отрабатывал свои иллюзии. Он утверждал, что это ради сохранения натуральности эмоций артистов, но, по правде говоря, я полагаю, ему просто нравилось, когда мы испытывали благоговейный трепет и, как мне стало казаться в последнее время, ужас. С каждым спектаклем его иллюзии становились всё более пугающими и опасными, и я не могла не думать, где пролегает граница его фантазий, какая из иллюзий станет последней – и, соответственно, самой страшной. Я испуганно всхлипнула, закрыла глаза и в тот же миг почувствовала, как сцена ушла у меня из-под ног – один из воздушных гимнастов подхватил меня на руки и поднялся вместе со мной в воздух. Я поставила руки в третью позицию, соединив над головой кончики пальцев, в то время как белые медведи застыли на сцене ледяными статуями. Зал взорвался аплодисментами, люди встали со своих мест. На губах появилась улыбка, когда на смену страхам пришла эйфория.

Зрители разошлись, и театр теперь оставался в полном нашем распоряжении. Расположившись в большом фойе, мы, по-прежнему опьянённые адреналином, нахлынувшим на нас во время финального поклона, и так и не сменившие украшенные блёстками костюмы, праздновали успех спектакля. Согласно рецензиям, «Снежная королева» была одним из самых чарующих балетов за всю историю нашего театра. Ротбарт, он же Чародей, как его любили называть в прессе, превзошёл самого себя. Однако, когда он вынес ящик с марочным шампанским, бутылки в котором покрылись пылью времени, я обратила внимание на его осунувшийся вид: серебро седины коснулось когда-то чёрных волос, скулы заострились, усы поникли. Возможно, он заболел. Во время работы над балетом он, очевидно, перерасходовал свои силы, став жертвой собственных амбиций, и я даже не представляла, как много времени занимает подготовка иллюзий. Сегодняшние белые медведи были удивительно реалистичны, в моих жилах до сих пор бурлило возбуждение от столкновения с ними. Ощущение было странным, я чувствовала, как из-за испуга у меня дрожат руки. Я не оставила идею составить список понравившихся мне городов, в театрах которых я могла бы пройти пробы, но мне не хотелось уезжать, учитывая то, каким я пользовалась успехом: моим именем – и именем моей мамы – пестрели восторженные рецензии. К тому же я не горела желанием отказываться от отпуска в компании миссис Фишер, единственного оставшегося у меня родного человека. Вместо того чтобы забивать себе голову лишними мыслями, я выпила ещё один бокал шампанского.

Но прохладная сладость никак не могла заглушить тоску по тем безмятежным денькам, когда мы с Пенелопой устраивали пикники в ближайшем парке. Мы сидели под старым буком на шерстяном ковре, пока день не уступал место ночи, и мы не съедали все бутерброды и лимонный пирог, и у нас не заканчивалась бутылка вкуснейшего вина, которое я покупала специально для пикника. Смех Пенелопы над моим заплетающимся от вина – красного с чёрной смородиной или белого с яблочным вкусом – языком будто всё ещё звучал у меня в ушах.

– Я слышала, что в подвале под театром есть тайник, где он хранит свои несметные богатства и всевозможные роскошные безделушки, – прошептала Дэйзи Аде. Её голос вернул меня из воспоминаний о пикниках под солнцем обратно в театр, где низкая температура в фойе создавала впечатление, будто среди артистов бродит сама Снежная Королева.

С громким хлопком, словно выстрел из пушки, вылетела пробка из очередной бутылки шампанского. Его встретили взрывом довольного смеха и внезапным возгласом:

– Ох, вы только поглядите… Снег пошёл!

Для конца ноября – вполне обычное явление, но в тот вечер оглушительный успех кружил голову не хуже алкоголя, и мы сочли совпадение погоды с темой спектакля удивительным. Как будто весь город подыграл нам, став для нас сценой. Я подбежала к окнам и выглянула на улицу вместе с остальными: узкие извилистые улочки Йорка словно посыпали сахарной пудрой.

Внезапно двери в театр распахнулись. Возникшая на пороге девушка была мне не знакома: она была похожа на бродяжку, с прилипшими к лицу грязными волосами и в порванном платье, от которого исходил сильный солоноватый аромат. По фойе пронеслись шепотки. Незнакомка, казалось, не замечала, что она босая, или же ей было всё равно. На снегу у неё за спиной не осталось дорожки следов. Вдруг она увидела в толпе Ротбарта, и когда она впилась в его фигуру взглядом, я наконец узнала её.

Комната вокруг меня начала меркнуть. Я сморгнула подступающую из уголков глаз темноту и россыпи мелких звёздочек головокружения. Бокал выскользнул из ослабевших пальцев и разбился у моих ног. Разлившееся шампанское пропитало мои пуанты.

– Пенелопа?..

Пенелопа не ответила мне, даже не посмотрела в мою сторону. Взгляд её глаз, как свет двух тусклых лун, что с полным безразличием дрейфуют по водной глади, остался за гранью моего понимания.

Ротбарт побледнел так, что его кожа стала напоминать по цвету арктические льды. Но великий Чародей не был бы собой, если бы на его лице тут же не возникла фирменная уверенная усмешка. В этот раз она казалась натянуто-неискренней, как у гротескной куклы или арлекина.

– Несказанно рад видеть вас, mon petit cygne.

Некоторые артисты всё ещё наблюдали за происходящим, но остальные начали потихоньку наливать себе по второму или третьему бокалу. Их внимание с нежданной гостьи переключилось на выпивку. Я же не могла отвести взгляд. Пальцы Дэйзи, неподвижно стоявшей рядом со мной, сомкнулись у меня на запястье.

– Снимите его, – попросила Пенелопа, подобная давно позабытой всеми наяде, таким слабым голосом, будто она провела на дне водоёма всё время с тех пор, как исчезла, исполнив партию Ундины. – Умоляю вас, пожалуйста, снимите его.

Артисты брезгливо отводили глаза. Её вид вызывал жалость, казался грязным пятном на фоне кремового атласа костюмов и хрусталя бокалов. Слишком болезненная правда скрывалась за этими всклокоченными волосами и разорванным платьем. Этой правде не хотелось смотреть в глаза, потому что для этого пришлось бы отвернуться от сверкающей мечты и роскошного праздника в честь успеха театра. И я, застывшая посреди отворачивающейся от Пенелопы толпы, несла на себе не меньший, чем у других, груз вины. Я – самая яркая звёздочка в театре Ротбарта, закрывшая глаза на сгущающуюся вокруг тьму, чтобы заполучить свой шанс засиять. А, может, именно благодаря этой тьме я сияла так ярко? Вырвавшись из железной хватки Дэйзи, я шагнула к Пенелопе.

– Где ты была? Я тебя столько иска…

– Предлагаю пройти в мой кабинет, – перебил Ротбарт, взмахнув рукой. – Остальных прошу вернуться к празднику. Вы заслужили этот вечер, ибо все до единого были великолепны! – выкрикнул он под одобрительный рёв собравшейся толпы.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки так сильно, что почувствовала привкус меди на языке. С Пенелопой было что-то не так. На её коже словно осталась карта невидимых шрамов, полученных в приступах безумия. Она исчезла и вернулась совсем иной. Незнакомкой, обнажённой не до исподнего – а до самых костей, лишённой того, что делало её собой. Она стала кем-то за гранью моего понимания. Выражение лица Пенелопы было затравленным, как у девушки, что не сошла – выползла со страниц тёмной сказки как раз в тот момент, когда она подходила к своей мрачной и кровавой развязке. Я боялась, что никогда больше не увижу её, и мне и в голову не приходило, что я могу встретиться с ней и при этом не узнать в ней прежнюю Пенелопу. То, что с ней стало, повергло меня в ужас. Я тянулась к ней робко, но всем своим существом, но было поздно – она стала недосягаема, Ротбарт уже вёл её по коридору в свой кабинет. Когда за ними закрывалась дверь, на его лице промелькнуло выражение снисходительного понимания. В глубине его глаз тьма тянула к Пенелопе свои щупальца. Беспомощное отчаяние сомкнуло вокруг меня когти.

За моей спиной артисты вернулись к празднованию. Их фальшивый смех был слишком громким, и они заглушали его шампанским, пока им не стало всё равно. Пока они не заставили себя поддаться веселью и забыть, что за закрытой дверью кабинета Ротбарта пишется совершенно другая история – полная не ярких улыбок, а страданий. Но я не могла поступить так, как они, и забыть. От внезапного появления Пенелопы и её странного поведения голову разрывали вопросы. Я должна была выяснить, что произошло. И я не могла допустить, чтобы он остался с ней наедине.

Часовая стрелка старинных часов приблизилась к цифре три, знаменуя начало ведьминого часа, и снег за окном прекратился. Я прокралась по коридору и прижалась ухом к двери. Пока Ротбарт хвалился своими искусными творениями и оригинальными спектаклями, за кулисами иллюзия сказки рассыпалась вдребезги, являя взору обшарпанные стены и тонкие скрипучие двери, потёртые ковры и неприглядную изнанку театра, что приходила в упадок по мере того, как его владелец вкладывал всё больше и больше денег в свои представления. По всей логике, я должна была хорошо расслышать происходящее по ту сторону двери кабинета и наконец узнать окончание этой истории.

Но из-за двери не доносилось ни звука. В жилах забурлила паника, и я ворвалась внутрь.

Ротбарт восседал на своём кожаном диване в стиле честерфилд, поглаживая сидевшего рядом с ним лебедя по шее и спине, снова и снова, будто вводя бедное создание в гипнотический транс.

Я застыла на месте. Пенелопы нигде не было видно – она растворилась в ночи. Исчезла.

– Добрый вечер, Детта, что привело вас в этот укромный уголок в столь знаменательный вечер? – Ротбарт отсалютовал мне стаканом. – Потрясающее выступление, mon petit cygne. Вы воистину достойны большой сцены. Бо́льшей, чем может предложить вам Йорк.

Неприятно было это признавать, но его уловка почти сработала. Я желала того, на что он намекал. Жаждала этого. Я хотела протанцевать свой путь к мировой славе, хотела, чтобы моё имя прогремело на весь свет. Но я преодолела искушение и не отступила.

– Я хотела поговорить с Пенелопой. Где она?

Ротбарт вальяжно пожал плечом, выразительно обвёл рукой свой большой, хорошо обставленный кабинет.

– Боюсь, вы разминулись. Она уже ушла. Как выяснилось, я ошибался на её счёт, – он издал громкий театральный вздох, и ненависть к нему в моём сердце вспыхнула с новой силой, – она не обладает необходимыми качествами, чтобы выступать на моей сцене.

Ясные пронзительные глаза посмотрели прямо на меня, пока его рука продолжала гладить лебедя. По шее, по спине. По шее, по спине.

– Надеюсь, на ваш счёт я не ошибаюсь.

Под его взглядом я сжалась, но упрямо ответила:

– Я не видела, чтобы она покидала ваш кабинет.

На лице Ротбарта вновь появилось странное напряжённое выражение, будто у него внутри разгоралась война, которую я уже ранее наблюдала – между желанием содеять ужасное и попытками остановить себя. Не раз я слышала, как он стоял по ту сторону двери моей комнаты, и сердце моё замирало, словно скованное ледяным панцирем. Я испуганно вслушивалась в его дыхание. Сжимая в одной руке острую, как кинжал, шляпную булавку, спрятанную под подушкой, я гадала, опустится ли в эту ночь ручка моей двери. Узнаю ли я наконец, куда пропадали артисты. Настанет ли моя очередь разделить их судьбу.

– В своём театре я обучал многих девушек, – продолжил он, опустив бокал, – и по своему опыту могу сказать: вы все довольно взбалмошны. Легкомысленны, если угодно. Разумеется, в этом нет вашей вины. Впечатлительность – это ваша природа, которой вы не можете противиться. Вы наделены чрезмерно богатым воображением, не соответствующим вашей хрупкой чувствительности. Особам вроде вас легко поверить в реальность того, что могло им, к примеру, всего лишь присниться.

Врываясь в его кабинет, я была готова к конфликту. Но не к ночному кошмару. Я непроизвольно отступила на шаг.

Смех Ротбарта вышел слишком громким, в его глазах полыхнул опасный огонёк.

– Мисс Лейкли, вы бесспорно красиво танцуете, сказочно красиво, но вы слишком своенравны. Чтобы стать по-настоящему великой, балерина должна идти на жертвы. – Его голос стал тише, но следующие слова он особо подчеркнул интонацией: – Я мог бы сделать вас великой.

Я сгорала от страха, негодования и, что хуже всего, искушения. Неужели Пенелопа принесла одну из таких жертв?

– Никто не будет приносить никаких жертв, и я в том числе, – твёрдо сказала я, хотя моё сердце трепетало в груди, захлёбываясь собственным ритмом, а в голове звучал вкрадчивый шёпот: «Ты совершаешь ошибку».

Лицо Ротбарта перекосило от ярости, и он поднялся на ноги. В словно застывшей во времени комнате его движение показалось слишком резким. На одно короткое мгновение привычная маска слетела с его лица, открыв взору то, что всё это время под ней скрывалось: высокомерие и жестокость. Лебедь вдруг оказался в его руках.

Я сжала кулаки так сильно, что на ладонях остались следы-полумесяцы ногтей.

– Что вы делаете? Отпустите это бедное создание.

– Знаете ли вы, в чём особенность подобных вам своенравных девушек? – лениво протянул Ротбарт. – Вы слишком громко говорите о том, что для вас важно, – в его голосе появились опасные нотки, – и это, в свою очередь, выдаёт ваши слабости.

Его рука молниеносно сжала тонкую шею лебедя и резко повернула. Я даже вскрикнуть не успела – раздался тошнотворный хруст, и тело птицы обмякло.

Ротбарт равнодушно разжал пальцы.

– Я не понимаю… – выдохнула я, в ужасе смотря на бездыханное тело, с тяжёлым звуком упавшее на пол.

Его пустой бессердечный смех заполнил комнату. Огонь ненависти к нему перерос в пожар, в котором я была готова сгореть заживо.

– Могу лишь пообещать, что однажды вы обязательно поймёте.

Я стремглав выбежала из его кабинета, содрогаясь от страха, и рванула к чёрному ходу. Там, в ночи, я звала Пенелопу, пока не сорвала голос и не перестала чувствовать щёки с застывшими дорожками слёз.