Форстеру снова снились балерины. Они танцевали в шёлковых пуантах на покрытой льдом сцене прямо в сердце снежной бури. Метель скалила на них свои острые зубы, сверкала скрытыми среди теней глазами и только и ждала, когда какая-нибудь из отчаянно кружащихся балерин оступится и поскользнётся, чтобы поглотить её снежной пастью. Форстер проснулся резко, едва не подскочив на месте, уверенный, что сейчас увидит перепуганного лебедя, мечущегося по гостиной в поисках выхода. Однако его опасения не оправдались: Детта сладко спала, расположив голову у него на груди, а ноги переплетя с его ногами. Он с облегчением выдохнул и постарался не шевелиться, чтобы не потревожить её сон.

На завтрак они съели посыпанные сахарной пудрой крепы с ванильным кремом, воздушным и тающим у Форстера на языке. Из каждого окна особняка открывался вид на сияющий ослепительной белизной пейзаж. Словно сама Снежная Королева прошлась по земле, усыпляя всё вокруг своими снежными чарами. После того как Форстер помог Детте и миссис Фишер привести дом в порядок – о декорациях и оставленном гостями мусоре уже позаботилась та фирма, которую Детта нанимала для организации своих причудливых вечеринок, – он достал из своего автомобиля альбом для рисования и набор акварельных красок и разместился в библиотеке. Из-под его кисти вышло розоватое рассветное небо, заглядывавшее в мансардное окно небольшой комнатки, в которой прятались от всего остального мира две девушки. Детта и Пенелопа пили чай, держа чашечки тонкими пальцами, затянутыми в белоснежные перчатки. На обеих девушках платья эпохи Регенства в стиле ампир, на Пенелопе – лимонно-жёлтое, на Детте – мандариново-оранжевое. Яркие, словно два цветка, вокруг которых опасно сгущались подбирающиеся всё ближе чёрные с синевато-стальным отливом тени.

Из установленного в библиотеке граммофона звучала какая-то старинная русская композиция, одна из любимых симфоний матушки Детты: энергичная и весьма романтичная. Каждый раз, когда Форстер поднимал глаза от картины, он ловил на себе взгляд Детты. Она стояла на низком табурете в смежной с библиотекой гостиной, утопая в тюле и атласе, а миссис Фишер, что-то бубня под нос, снимала с неё мерки. Вокруг них высились башенками коробки, доставленные из Лондона и Парижа, среди покупок – пальто от модного дома Редферн[66], тёмное, как беззвёздная ночь, с отделкой из жаккардового шёлка; сшитый на заказ рубиново-красный шерстяной костюм. Форстер медленно улыбнулся Детте, и уголки её губ незамедлительно приподнялись в ответ.

Перед глазами картинками в калейдоскопе закружились воспоминания о прошедшей ночи.

Он рисовал Детту с исключительным вниманием к деталям, какое может проявить лишь влюбленный к своей избраннице.

В водовороте памяти возникли её залитые персиковым румянцем щёки, полные раскрасневшиеся губы. Форстер вспомнил, как она потерялась в вихре эмоций, отбросив всё лишнее, и попросила его:

– Останься со мной, – шёпотом, щекоча его губы своим дыханием, – прошу, останься. Целуй, пока я не забуду о том, что мне нужно следить, не растаял ли за окном снег.

И он исполнил её просьбу, притянув к себе и завладев её ртом, и больше они не разговаривали до самого рассвета.

Не удержавшись, он снова поднял глаза с рисунка на Детту, разглядывая её сквозь дверной проём. Одетая в короткое кружевное платье от Ланвен[67] и с серьгами из настоящего жемчуга, мерцавшими, как одно из сокровищ, что хранят русалки в своём подводном царстве, Детта бросила на него томный взгляд. Воздух между ними заискрил, и в животе Форстера вспыхнул огонь. Она прикусила нижнюю губу, и он тут же покраснел, проведя рукой по своим кудрям, когда мысли вернулись к тому, как минувшей ночью она укусила его.

– Ох, ради всего святого, поговори с ним, – вслух проворчала миссис Фишер, доставая из ближайшей коробки шляпу-клош[68] восхитительного лавандового цвета и протянула её Детте – рассмотреть и оценить. – Он тебя услышит, вы же в соседних комнатах, даже голос повышать не придётся.

– Ты когда-нибудь рисовал с натуры?

Придирчиво осмотрев шляпку, она кивнула, и миссис Фишер отложила её в одну из стопок. Детта одарила Форстера двусмысленным взглядом. Он прокашлялся, стараясь успокоить разыгравшееся воображение.

– Нет.

– Ох, кажется, мне пора, – миссис Фишер от души рассмеялась и с тихим кряхтением поднялась с колен.

– Нет, погодите, я… – щёки Форстера обдало жаром.

– Ведите себя подобающе, – подмигнула ему миссис Фишер, удаляясь. Спрыгнув с табурета, Детта прошла в библиотеку и встала рядом с Форстером, разглядывая получившуюся картину.

– Ты так хорошо смог прочувствовать её, – она в задумчивости провела пальцем по озарённому улыбкой лицу Пенелопы, которой та обменивалась с нарисованной Деттой. – Нарисуешь меня? Мне бы хотелось посмотреть, какой меня видишь ты. – Медленно проведя руками по его плечам, она наклонилась и поцеловала его в шею, очертила губами линию челюсти.

– Хочешь знать, какой я тебя вижу? – Голос Форстера стал хриплым. Губы Детты припухли, натёртые его щетиной, и он не мог отвести взгляд от них, от неё. Слушая его признания, Детта молчала, но он продолжал, слова лились из него непрерывным потоком. – Когда мы вместе, я могу думать только о тебе, а когда засыпаю, ты мне снишься. Когда мы в разлуке, я скучаю по тебе. Эта тоска – физическая боль, от которой я не только не могу избавиться, но и никогда не захочу, потому что нет боли слаще, чем та, что напоминает мне о тебе. Ты для меня всё.

– Так не должно быть. – Детта отступила от него.

– Почему? – нахмурившись, Форстер поймал её ладони в свои и прижал запястья к губам. – Разве так плохо, что я хочу провести с тобой все свои дни?

– Ты обещал никогда не влюбляться в меня, – её испытующий взгляд заскользил по его лицу.

Форстер замялся, душу раздирали сомнения.

– Я ведь разобью твоё сердце, – горько прошептала Детта.

– Это мой выбор: я готов им рискнуть.

Когда наступил вечер, Форстер с сожалением высвободился из нежных объятий Детты, чтобы взять чистый холст. Пока она с удобством устраивалась на бархатной козетке, он подготавливал палитру. Её платье было цвета неба перед грозой. Бледно-серый лиф усыпал мелкий жемчуг, похожий на капли дождя, а кружевная юбка отливала пурпуром и синевой, как тяжёлые свинцовые тучи, готовые ливнем обрушиться на землю. Дубовая отделка библиотеки в свете свечей казалась маслянистой, а распущенные волосы Детты в отблесках каминного огня переливались расплавленной медью. Они шёлковым водопадом струились по её плечам, и Форстеру нестерпимо захотелось погрузить в него свои пальцы. Но вместо этого он обмакнул кисточку в краску и начал творить. Детта молчала. Наблюдала, как он разглядывает её. Снова и снова он оставлял кистью мазки, складывая их в её оживающий на холсте образ. Ночь за окном слишком быстро опустилась на Вутерклифф, окутав своей плотной чернотой лес. Но здесь, в этой небольшой библиотеке, Форстер и Детта словно застыли во времени.

Именно здесь началась история, старая, как мир. История о сердце, ускорившем свой бег, и его обладателе, ни о чём не подозревающем.

Детта провела в человеческом облике целую неделю. Неделю, каждый день которой Форстер ни капли не сомневался, что она искренне желает его общества, и всё время оставался рядом с ней. За эту неделю они выработали приятный распорядок дня: начинали его с совместного завтрака и долгих прогулок по заснеженному поместью, иногда катались на коньках, когда удавалось уговорить Форстера выйти на лёд, или устраивали пикники, когда ему удавалось отнекиваться; а по вечерам рисовали, танцевали и занимали себя душевными разговорами, увлекаясь настолько, что не замечали наступления ночи. Именно последними Форстер дорожил более всего.

Но сказочная неделя подошла к концу, и они провожали последний её закат, сидя в беседке и попивая шампанское. На их глазах единственные оставшиеся островки снега таяли, позолоченные лучами заходящего солнца.

– Последние семь дней с тобой были… – не подобрав слов, Форстер только мотнул головой. Всё, что ему хотелось сказать, так или иначе относилось к запретным темам, которые они между собой договорились не затрагивать. Уже завтра он проснётся, а Детты не окажется рядом, и Форстер не мог уложить это в голове. Мир без неё представлялся ему совершенно невозможным, как если бы солнце и луна вовсе отказались восходить на небосвод, погружая весь мир в беспросветный мрак ночи.

Как он сможет жить дальше без Детты?

– Не делай этого, Форстер, – её голосу вторил шелест бархатного изумрудно-зелёного платья. Детта осушила свой бокал шампанского, и Форстер очертил ласковым взглядом её профиль, спустился к окутывающему её плечи пальто из густого тюленьего меха, к изящным винно-красным шёлковым туфелькам, совершенно не подходящим для прохладной погоды.

– Прости, – сказал он, не до конца понимая, за что он извиняется.

– Не нужно со мной прощаться. – Она взяла бутылку, чтобы налить себе ещё шампанского, но тонкие пальцы дрожали, и горлышко звякнуло об ободок бокала. – Не хочу слышать от тебя слова прощания.

Форстер тактично перехватил бутылку, наполняя её бокал.

– Мы не прощаемся. Я буду здесь, как только снова пойдёт снег. И всегда буду.

Детта повела плечами, позволяя пальто соскользнуть с них и собраться у её ног, и сбросила туфли. Оставляла атрибуты своей человеческой жизни, готовясь перейти в другую – нечеловеческую. Она повернулась к нему спиной.

– Расстегнёшь пуговицы?

Отставив бокал на перила беседки, Форстер расстегнул череду пуговиц, спускавшихся вдоль её позвоночника. Расходящаяся ткань обнажила белизну нижней рубашки.

– Ты обещаешь, что вернёшься ко мне? – спросила она, приковав взгляд к терпеливо ожидавшему её лесу.

– Конечно.

Детта кивнула, всё ещё сидя к нему спиной.

– Тогда я прошу тебя найти Ротбарта.

Руки Форстера замерли, он боялся даже сделать вдох, чтобы не спугнуть её.

– Ты уверена?

– Да.

– Почему ты передумала?

Её голос подрагивал, однако звучал мягко:

– Последние семь дней с тобой были замечательными. Ты замечательный, Форстер. Твоя поддержка, компания, разговоры с тобой… Ты дал мне столько, сколько никто никогда не давал. И теперь… Теперь я тоже хочу столько всего тебе отдать, разделить… с тобой… – Она бросила на него последний, полный муки взгляд и задрожала всем телом. Во время превращения Форстер обнимал её до конца, слушая всхлипы и крики, пока на месте девушки не возник лебедь с кремовыми перьями.

– Я во что бы то ни стало найду его, даже если это будет последнее, что я сделаю, – пообещал Форстер, пусть Детта уже и не была способна его понять. – Я буду рыскать по земле, пока не вытащу его из той норы, в которой он спрятался, чтобы он вернул тебя мне.

Яркие закатные краски капали на небесное полотно соком раздавленных ягод. Его алое марево отразилось на поверхности воды.

Форстер развернулся и побрёл прочь, оставив за спиной одинокого лебедя, рассекающего гладь озера.