Детта

1913

Иногда Театр чудес Ротбарта напоминал волшебный замок, который можно встретить лишь на страницах старых сказок. А иногда – один из таёжных лесов Российской империи, с деревьями, облачёнными в белые снежные одежды, и свистящей ветром среди их крон дикой магией. В его чаще затаилась неведомая опасность, чьего присутствия я совершенно не замечала, увлечённая танцами на лугах и полянах. Откуда-то издалека доносилось утробное рычание подбиравшегося всё ближе и ближе чудовища – назревающей угрозы войны.

С приходом весны театр представил «Ундину» Жюля Перро, погрузив сцену в атмосферу подводного царства. Ткань балетных платьев переливалась оттенками волн, от нежного бирюзового до глубокого синего, как нельзя кстати подчёркивавших наши роли морских дев. Когда Пенелопа исполняла главную партию Ундины, Ротбарт перевоплощал задник в мерцающий водопад, который струился быстрым потоком под нашими пуантами и затем волнами стекал со сцены, превращаясь в туман. Во время премьеры он окрасил наши волосы в лазурный цвет, а я всё не могла понять, как он нас заворожил.

Эдит так и не вернулась. А когда однажды Людвиг не пришёл на репетицию, беспокойство о них обоих вспыхнуло с новой силой.

– Я уверена, он просто-напросто постыдился признаваться ему в своём желании вернуться домой в Любек, – пожала плечами Ада, когда я поделилась с ней своими тревогами. Ротбарта редко называли по имени, за глаза директора театра всегда называли – «он». Акробаты боготворили его, воздушные гимнасты восторгались им, но танцоры смотрели на него с особым благоговением. И некоторой долей страха. Создаваемые им иллюзии были настолько многогранными и всеобъемлющими, что было крайне сложно определить, где заканчивалась реальность и начиналась магия. Выстроенный им собственный образ являл собой очередную маску, будто он разыгрывал спектакль с участием единственного актёра. Великий театральный режиссёр. Лишь персонаж одной из его тщательно продуманных постановок – с весёлой усмешкой и завитком усов, какие часто носят сказочные злодеи. Мы не знали его настоящего имени, только сценический псевдоним, по нашим предположениям, – Ротбарт. Харизматичный, интригующий и непредсказуемый Ротбарт.

Пенелопа была согласна с Адой. Но то, как они отводили глаза, когда говорили об этом, как коротко кивали и избегали дальнейшего разговора на эту тему, выдавало их истинные мысли: они не верили в правдивость своих слов.

С наступлением весны моя карьера в театре пошла в гору. Моё имя напечатали в иллюстрированных программках, которые продавались в фойе перед спектаклями. Пенелопа по-прежнему являлась прима-балериной, главной звездой театра, не считая самого Ротбарта, разумеется. Не прими меня Пенелопа настолько радушно, энергия, которую она излучала, могла бы вызвать у меня зависть. Она всегда была готова одарить меня одной из своих приветливых улыбок или дать мягкое наставление на моём пути новой солистки. Никогда не отказывала в поддержке и добром слове. И когда на деревьях зацвели вишни, щедро устилая улочки Йорка ковром из розовато-лиловых лепестков, мы всё чаще стали проводить время в компании друг друга. Наши приятельские взаимоотношения переросли в близкую, трепетную дружбу, о которой я читала только в «Ане из Зелёных Мезонинов»[64]. Мы стали задушевными подругами.

С утра до вечера наши дни занимали классы и репетиции. Ночи же оставались в нашем распоряжении. После заката мы пробирались в наше тайное место в театре: крошечную комнатку, приютившуюся под самым коньком крыши, почти полностью заставленную кофрами. Каждый из них хранил атрибуты отыгранных когда-то персонажей – ворох переливающихся тканей и сверкающих украшений, убранных подальше за ненадобностью. Мы наряжались в королев. Пенелопе нравилось придумывать историю для каждого костюма. В платье из роскошной парчи восемнадцатого века, расшитом цветами персика и перевязанном бархатной лентой с морозником, тянуло побродить по волшебным тропинкам в лесу с корзинкой земляники в руках. В другом, воздушном тёмно-синем платье в эдвардианском стиле с ажурным зонтиком в тон – хотелось прогуляться по побережью курортного итальянского городка. А в светлом, розовато-красного оттенка, с завышенной талией в стиле эпохи Регентства – отправиться на пикник в саду среди роз и в окружении миндальных пирожных. Когда игры в переодевание нам надоедали, мы делились друг с другом секретами, и часы до утра пролетали незаметно. Пенелопе единственной я доверила тайну своей личности. Она была мне как сестра, которой у меня никогда не было, и вскоре мы стали неразлучны. Иногда мы, разодетые в яркие костюмы, пробирались на кухню, и, пока Пенелопа пекла для меня свой фирменный лимонный пирог, я кружилась в бесконечных пируэтах, не зная, как иначе выплеснуть свою радость. И так до самого рассвета.

Когда горе возвращалось ко мне в кошмарах, вонзая в меня свои когти и утаскивая в чёрные воды, всё глубже и глубже, на холодное океанское дно, Пенелопа всегда оказывалась рядом. Обнимала и успокаивала, баюкая, пока я не переставала дрожать. А я в ответ следила за тем, чтобы на гримёрном столике её всегда поджидала ваза свежих нежно-персиковых махровых пионов, которые Пенелопа однажды увидела на витрине цветочного магазина, но так и не решилась купить.

Как-то ближе к концу весны я шла на последний балетный класс в компании Ады и Дэйзи, когда наш непринуждённый разговор прервало одно-единственное слово.

– Нет!

Дребезжащий от страха и паники голос заставил меня застыть на месте.

– Кажется, это донеслось из его кабинета, – Ада бросила обеспокоенный взгляд на Дэйзи, чьё обыкновенно живое на мимику лицо словно покрылось коркой льда.

– Мы ничем не можем помочь, – горло Дэйзи судорожно сжалось, когда она сглотнула, – будет лучше, если мы сделаем вид, что ничего не слышали.

Но я не могла закрыть на это глаза. Не существовало такого чудовища, из когтей которого я бы не попыталась вырвать свою названную сестру. Поэтому я уверенным шагом понеслась к кабинету Ротбарта. Ада схватила меня за руку, останавливая.

– Прошу, Детта, одумайся, – предостерегла она, – не стоит привлекать к себе его внимание.

Дэйзи осталась на месте, мучительно переминаясь с ноги на ногу. Я понимала: страх перед гневом Ротбарта просто-напросто сильнее её желания помочь, и от этого она чувствовала себя беспомощной.

Вырвав руку, я с силой толкнула дверь кабинета Ротбарта, и поскольку та поддалась мне легче, чем я ожидала, она с грохотом ударилась о ближайший книжный шкаф. Пенелопа стояла в центре комнаты, на её покрытых пудрой щеках остались мокрые дорожки слёз. Ротбарт, облачённый в строгий костюм в тонкую полоску, в вальяжной позе, небрежно закинув ногу на ногу, расположился на диване в стиле честерфилд.

– Добрый вечер, Детта, – промурлыкал он бархатным голосом, чарующим, как сотворяемые им чудеса, – какой приятный сюрприз. Однако не припомню, чтобы вызывал вас в свой кабинет, – улыбка на его губах казалась весёлой, но с различимой ноткой снисходительности. Мне сразу не понравилось выражение его глаз. В них было что-то хищное, от чего у меня мурашки пробежали по коже.

– Приношу извинения за непрошеное вторжение, – я изобразила милую улыбку, саму простоту и невинность, – но, боюсь, мне очень нужна помощь Пенелопы в одном… м, деле. Прямо сейчас.

Пенелопа растерянно покосилась на Ротбарта, а я закусила внутреннюю сторону щеки, стараясь сохранить самообладание. Интуиция подсказывала, что против Ротбарта могла сработать лишь незаметная манипуляция, и чтобы провести его, я притворилась такой, какой он ожидал меня видеть.

Я с наигранным восхищением окинула взглядом его кабинет. Вдоль стен высились книжные шкафы из красного дерева, заставленные фолиантами в кожаных переплётах, редкостями, собранными Ротбартом во время его путешествий – слоновая кость с резным узором, мраморная статуэтка Гекаты, богато украшенная панно-витрина, в которой когда-то, судя по всему, покоились два золотых ключа, но теперь хранился только один, – и множеством фотографий в рамках: вот Ротбарт смотрит прямо в объектив, и за его спиной рабочие устанавливают на место позолоченную вывеску театра с помощью лебёдки; вот старинный полуразрушенный замок среди горных вершин; а вот совместное фото с незнакомым мужчиной с серебристыми волосами и неестественно светлыми глазами.

– В чём дело, mon petit cygne? Что-то случилось? – любезно осведомился Ротбарт. Его вытянутая рука недвижимо покоилась на спинке дивана.

Улыбка Пенелопы дрогнула. С выбившимися из пучка прядями, падающими ей на лоб, она выглядела беззащитной. В этом кабинете она вся словно сжалась, желая стать маленькой и незаметной, что было ей совершенно несвойственно. Её вид колокольным набатом взывал о помощи. Пенелопа никогда не выказывала слабости, она всегда была сильной – сильной настолько, чтобы летать над сценой в воздушных жете и крутить столько же фуэте, сколько Пьерина Леньяни[65] в «Золушке». Но самое главное: сильной настолько, чтобы продолжать проявлять к другим доброту, несмотря ни на что.

– Присядьте, – это прозвучало совсем не как приглашение, – могу я предложить вам что-нибудь выпить? – Ротбарт поднялся и прошёл к одному из шкафов, налил себе щедрую порцию коньяка, чей пряный насыщенный аромат вмиг распространился по кабинету.

– Нет, благодарю вас.

– Мы с Пенелопой обсуждали следующий спектакль и то, как я планирую сделать его настолько волшебным, что ни один зритель не сможет поверить своим глазам. Возможно, вам и самой было бы интересно узнать о паре моих… трюков, – рука Ротбарта легла на плечо побледневшей Пенелопы и крепко сжала его. В тот момент я осознала, что если хочу, чтобы моя уловка удалась, и я вытащила Пенелопу отсюда, мне нужно действовать немедленно. Сделав неуклюжий шаг к мягкому стулу и ухватившись за его спинку, обтянутую шёлком отвратительного фиолетового оттенка, я застонала и прижала ладонь ко рту, словно собираясь выплеснуть содержимое своего желудка наружу.

Ухмылка тут же сползла с лица Ротбарта.

– Вам никак нельзя болеть, – строго отчеканил он, – на завтрашний дневной спектакль приглашена пресса, и я намерен их безмерно впечатлить.

– Простите, – я издала такой хриплый стон, что Пенелопа скривилась, – я потому и хотела отпроситься у вас…

Ротбарт крутанулся на месте и приказал:

– Немедленно уложите эту девушку в постель и проследите, чтобы она поправилась к завтрашнему дню. У меня грандиозные планы, и ничто – повторяю, ничто – не должно им помешать.

– Тебе не следовало этого делать, – прошептала Пенелопа, когда я провела её мимо Дэйзи и Ады наверх, туда, где располагались жилые помещения с мансардными окнами, хорошо пропускавшими ласковые солнечные лучи. Я завела Пенелопу в её комнату и задала первый из многих не терпящих отлагательств вопросов:

– Что случилось? Он вёл себя неподобающе? Несомненно, он в какой-то степени обаятелен, но в театре у него безоговорочная позиция власти, которой он не имеет права злоупотреблять: он не может получать всё, что захочет, лишь по той причине, что владеет этим местом.

Со стен на нас смотрели обрамлённые рамками программки спектаклей, в которых Пенелопа танцевала главную партию. Я знала их все наизусть. Мы провели в её комнате много вечеров, лёжа вместе на узкой кровати и делясь сокровенными тайнами.

– Ты должна сообщить о его поведении в полицию, ни одна карьера не стоит мучений, – наивно убеждала её я, словно через объектив фотокамеры смотря на запечатлённый в чёрно-белом цвете мир.

– Детта, – Пенелопа села на кровать, – ты не знаешь, о чём говоришь.

Опустившись рядом, я взяла её ладони в свои.

– Я осознаю, что такая перспектива не может не пугать. Тебе будет легче, если в полицию я пойду с тобой? Подумай обо всех девушках, что живут с нами под одной крышей. Их необходимо защитить, – может, я и была одной из самых молодых артисток, но с нами жили и младшие ученики классов балета и акробатики, посещавшие занятия, чтобы однажды подняться на «самую волшебную сцену в Европе». Ротбарт предпочитал обучать артистов с юных лет, тем самым обеспечивая себе нескончаемый поток талантов. От этой мысли кровь застыла в жилах.

– Это не то, о чём ты подумала. – Пенелопа оборвала мрачный ход моих мыслей. – Ротбарт никогда не позволял себе жестокость в отношении меня. Он… некто иной.

– Боюсь, я не понимаю, что это значит, – нахмурилась я, прилагая значительные усилия, чтобы мой тон был спокойным и нетребовательным. Пенелопа дрожала, как пойманная в паутину бабочка, и я переживала, что от давления и пережитого потрясения ей станет дурно.

– Артисты бесследно пропадают. Это всё, что мне известно.

– О чём ты? – прошептала я, представив Людвига, его приятные манеры и ещё более приятные поцелуи. Представив Эдит. – Разве они не возвращаются домой?

– Куда бы они ни отправлялись, ни от кого из них мы не получили ни одной весточки. – Пенелопа медленно покачала головой, в её глазах был страх, как у загнанной охотником лани. – Все наши письма остаются без ответа. Никто не знает, где они. И… Детта?

– Да? – Я ободряюще сжала её ледяную, как моя собственная, ладонь. Лившиеся сквозь окно солнечные лучи совершенно нас не согревали. Поселившееся в моей душе беспокойство сменилось страхом.

– Думаю, мне была уготована та же участь, что и пропавшим артистам, какой бы она ни оказалась в итоге. Он сказал, это на благо театра.

Во мне вспыхнул огонь ярости, и я взяла её лицо в ладони, клятвенно пообещав:

– Я ему не позволю.

– Сомневаюсь, что в твоих силах его остановить, – шёпотом призналась она.

– Тогда тебе нужно уехать, пока не стало слишком поздно.

Я проигнорировала возникшую вместе с этой мыслью печаль: для меня театр опустеет без Пенелопы. Я привыкла видеть её в балетном классе и рядом с собой на сцене. Привыкла к ощущению себя, переполненной жизнью в те ночи, когда мы были не настолько уставшими, чтобы отказаться от выпекания лимонного пирога. Привыкла, что мы съедали столько ломтиков, сколько могли, а позже на него, словно рой голодных пчёл, налетали остальные артисты, привлечённые сладким запахом выпечки. Всё внутри сжималось от осознания, каково будет без неё.

– Мне больше некуда идти, – пролепетала она, качая головой.

В тот день я спрятала Пенелопу в своей комнате. Ночью мы ютились на одной узкой кровати – два тонких полумесяца, жмущихся друг к другу, чтобы разогнать сгустившуюся над ними черноту. Когда я проснулась, Пенелопа всё ещё спала рядом, и потому забрезживший за окном рассвет, розовый, как помадка глазированного птифура, я встретила с улыбкой. Мы оделись и отправились на первый в нашем расписании класс. Я не отходила от неё до тех пор, пока не пришло время репетировать мою сольную вариацию, за которой, как Пенелопа меня заверила, она собиралась наблюдать из-за кулис, держась неподалёку.

Это было последним, что она мне сказала, потому что когда я закончила репетицию, Пенелопы уже не было.

И до конца дня она так и не появилась.

На следующее утро я заняла её место как прима-балерина театра. Моё величайшее достижение, к которому я тянулась в самых ярких своих мечтах, было омрачено чувством вины за то, что я не смогла уберечь Пенелопу.

С того дня я начала перебирать возможные города, куда могла бы сбежать, другие театры, чьи громкие имена обладали таким же шармом, каким покорил меня когда-то Театр чудес Ротбарта. Потому как мне открылась страшная истина: в сердце этого театра скрывалась тьма, природу которой я не могла постичь.