Детта

1912

Я очнулась ото сна резко, в первые секунды даже не осознавая, где нахожусь. Пережитый кошмар звучал в ушах эхом голосов, зовущих меня со дна океана, и ощущался на губах привкусом морской воды. Отдышавшись, я поднялась со своей постели в новой комнате, которую мне выделил театр. Из отражения в зеркале на меня смотрели мамины глаза – такие же серебристо-голубые, как грозовые тучи и холодные айсберги. Принявшись расчёсывать волосы, я постаралась отогнать от себя мысли о ночном погружении в воды прошлого. Облачилась в балетное платье и присела завязать пуанты, но атласная лента выскользнула из пальцев, как морская водоросль. Меня передёрнуло.

Мне стоило огромных усилий не разочароваться. Моя новая комната была так далеко от родного дома, что, оставшись посреди неё, я внезапно ощутила нависшую надо мной, и так согнувшейся под грузом горя, волну одиночества. Сердце миссис Фишер было разбито от тоски по моим родителям, моё же – вырвано из груди и разорвано в клочья. В изножье кровати уныло стояло старое кресло, а тонкий ковёр, стоило только на него наступить, тяжелым вздохом испускал облачка пыли. Быть может, когда-то обои имели приятный кремовый цвет, но сейчас они приобрели серый оттенок, словно заключили в себе призраков артистов, выступавших до меня. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я собралась с духом.

Это мой шанс, за который я начала бороться, ещё когда мои родители были живы, чуть менее года назад. Это моя цель, заставившая меня вынырнуть из моря скорби, в котором я тонула после их смерти. Это моя причина для того, чтобы продолжать оставаться мёртвой в глазах общества, в противном случае решившего бы, что мне необходим муж или родственники, преисполненные самыми благими намерениями. Я собираюсь танцем проложить себе путь в будущее, которое выберу сама. Стану ведущей балериной, воплощением сказки, облачённой в тюль и атлас, стану легендой, от которой зрители не смогут оторвать взгляды, как великая Павлова[51], чьё имя гремело на весь мир. Мысль об одной из моих кумиров воодушевила, и я направилась в класс, преисполненная вернувшейся ко мне решимостью.

Когда я вошла, Пенелопа уже разминалась. Во время растяжки она продемонстрировала такую плавную гибкость движений, что меня охватила зависть. Исчезнувшая, впрочем, сразу же, как Пенелопа повернула ко мне голову и широко улыбнулась.

– Добро пожаловать в театр, – поприветствовала она, указав на двух миниатюрных девушек неподалёку, прекрасных, как пара сильфид. – Знакомься: это Дэйзи и Ада.

У Дэйзи были волосы цвета меди и большие, практически чёрные глаза, резко выделяющиеся на фоне бронзовой кожи и оттого невольно перетягивающие на себя всё внимание. Ада оказалась обладательницей светлой кремовой кожи и высоких скул, на её затылке гнездился пучок белокурых волос.

Они обступили меня и засыпали вопросами: откуда я родом, о моих достижениях в балете. Когда я решила взять девичью фамилию моей матери, я не подумала, что это может обернуться проблемой, и кто-то узнает её, тем самым раскрыв мою истинную личность. Но беспокойства оказались беспочвенными: как я и предполагала, карьера матушки была слишком коротка, сцена, на которой она выступала, была слишком далеко отсюда, – никто из присутствующих не знал её имени. Я снова поклялась себе, что моя история будет другой: я сделаю всё для того, чтобы имя моей матери печаталось в газетах и с благоговейным шёпотом произносилось зрителями по всему миру.

– Ты вызвала настоящий переполох своим появлением и решимостью, – поведала Пенелопа. – Мы очень хотели познакомиться с девушкой, которая потребовала у Ротбарта устроить ей просмотр.

Щёки запылали, и я огляделась в поисках чего-нибудь, что могло бы переключить внимание артисток. Хореографический класс при театре был просторным помещением, ничем не отличавшимся от других балетных классов – мир зеркал и станков, деревянные полы и притаившееся в углу пианино. Рядом с инструментом я заметила стройную девушку с тёмными кругами под глазами и массивными бриллиантовыми серьгами в ушах.

– Кто она? – спросила я.

Дэйзи поджала губы.

– Это Эдит. Одна из наших солисток. С ней может быть… трудно в общении.

– Я бы назвала её кошмаром наяву, – фыркнула Ада.

– Отнесись к ней с пониманием, – вздохнула Пенелопа, – у неё была непростая жизнь. – Черты её лица на миг исказила грусть, зелёные глаза слегка потускнели, скрывая секреты их обладательницы.

У меня самой были тайны, которыми я не хотела бы ни с кем делиться, поэтому я не собиралась копаться в чужих.

– Но хватит об этом, – Пенелопа посмотрела на меня, возвращаясь к предыдущей теме. – Нам всем очень интересно, как ты очаровала Ротбарта. Он берёт к себе только лучших.

В её глазах заплясал знакомый огонёк соперничества, сделав их оттенок почти изумрудным. Этот огонёк показался мне беззлобным, почти дружеским, поэтому я не возражала: у меня давно не было подруг. Скорби сопутствует одиночество. Я приступила к разминке, одарив Пенелопу ответной улыбкой.

В тот день я начала танцевать. С такой отдачей, с какой ни разу не танцевала за всю свою короткую жизнь. Да, когда-то я занималась с лучшими балетными педагогами, нанятыми для меня матушкой, но меня с детства также готовили и к вступлению в высшее общество. А потому я никогда не занималась в таком изнурительном режиме. Но я была полна решимости вычерпать до дна выпавшую мне возможность, поэтому упорно работала над собой, чтобы приблизить момент своего величия, о котором столько мечтала. Я стирала ноги в кровь, синяки под глазами напоминали грозовые тучи, но я продолжала усердно тренироваться и танцевать: быстрее, больше, сильнее. Я практиковалась, пока мои мышцы не стали подтянутее и крепче, пока я не развила такую же гибкость, как у Пенелопы, пока не смогла прыгать так же высоко, как Дэйзи, пока моя выворотность[52] не стала лучше, чем у Эдит, которая ходила в скверном настроении целую неделю, после того как это заметила. Но несмотря на все мои старания, я всё ещё оставалась лишь одной из звёздочек в плеяде созвездий. Я танцевала в кордебалете: была одной из лебедей в «Лебедином озере», одной из вилис[53] в «Жизели». И гордилась этим. Кордебалет сродни аккомпанементу, сопровождающему танец, обрамляющему его, создающему гармоничный фон, подчёркивающий блеск солистов и акробатов. Но всё же мне хотелось большего.

И вот однажды чужая внезапная болезнь обернулась для меня удачей.

Стоял ноябрь, мы всецело посвящали себя репетициям «Щелкунчика». Ада сообщила мне, что во время спектакля с расписного потолка посыплются конфеты и весь театр на долгие месяцы пропитается ароматом шоколада.

– Будет ощущение, что мы не в театре живём, а в кондитерской. – Её мечтательно-предвкушающий взгляд стал стеклянным, словно она опьянела. – Желанию откусить кусочек от декораций будет тяжело противиться.

– А где Эдит? – внезапно подала голос Дэйзи. – Она опаздывает, у нас сейчас должна быть репетиция танцев из «Королевства сладостей».

Эдит должна была исполнить «Русский танец» вместе с уже прибывшим и разминающимся Людвигом. Мы с Дэйзи были одеты в те же блестящие костюмы, что и группа акробатов, которым предстояло перенести «Вальс снежинок» в воздух, и наше присутствие требовалось только потому, что мы были дублёрами на русском и испанском танцах.

– Пойду поищу её.

Я поднялась со своего места на полу, где мы комфортно расположились с Дэйзи, и направилась наверх, чтобы привести свою соседку. Дверь её комнаты была распахнута настежь. Я осторожно заглянула внутрь и с удивлением отметила, что на стене у нас висит одна и та же фотография прима-балерины Мариетты Стелл[54], которая после произведённого ею фурора в «Спящей красавице» в Королевском театре в Ноттингеме покорила зрителей своими эмоциональными, порывистыми выступлениями на сценах Парижа и Санкт-Петербурга. В интервью я прочла, что роль Авроры имела для неё особое значение. Мне посчастливилось увидеть её вживую на сцене несколько раз, и однажды, когда Мариетта выступала в Лондоне вместе с Павловой, она выделила немного времени, чтобы оставить автограф на моей программке. Её танцы вдохновили отнюдь не одного наивного ребёнка в высоких носочках заняться балетом, и вся Европа скорбела, когда в прошлом году Мариетта Стелл таинственным образом исчезла из балетной труппы Парижской оперы в Вене, во время их гастрольного тура.

Совсем как моя соседка Эдит, которой не оказалось в её комнате. Её исчезновение взволновало меня, и я принялась стучать в каждую дверь в коридоре, расспрашивая о ней. Сама того не желая, я собрала небольшую поисковую группу.

Когда моё беспокойство переросло в панику, появился Ротбарт.

– Что всё это значит? – требовательно спросил он.

Один из воздушных гимнастов объяснил, что Эдит пропала.

– Ох, mes petits cygnes[55], вынужден сообщить, что Эдит заболела, – его усы театрально опустились. – Прошлой ночью её доставили в больницу, и в данный момент она находится под опекой семьи. Но представление должно продолжаться! Где её дублёрша? Она займёт её место.

Взгляды артистов один за другим обратились ко мне.

На лице Ротбарта возникло странное выражение. Уходя, он наклонился к моему уху и прошептал:

– Это ваш шанс произвести на меня впечатление. Не заставляйте меня пожалеть о своём решении.

Позже, тем же вечером, я сидела на кровати, укутавшись в подбитые мехом пледы, напоминавшие мне о домашнем уюте. В руках я держала красные пуанты. Русский танец очень энергичный, с высокими прыжками и отстукиванием ритма на протяжении всего исполнения, и только в самом конце меня должен будет подхватить Людвиг. Костюмы были под стать танцу – ярко-красные, броские, как карамельные трости.

И всё же меня грызло чувство вины. Я так и не узнала, что случилось с Эдит и почему она бесшумно исчезла в ту ночь. Я никогда не задавалась вопросом, почему её первым побуждением вдруг оказалось найти Ротбарта, а не кого-то из нас или балетмейстера, в обязанности которого входило присматривать за артистами. Я никогда не задумывалась, почему никому не удалось навестить её в больнице, чтобы пожелать скорейшего выздоровления, принести букеты цветов и письма, которые написал каждый из труппы. Вместо этого я заняла её место на сцене с лёгкостью птицы, расправляющей крылья и устремляющейся в полёт. И после того как в завершение танца меня подхватили руки Людвига, я поделилась с ним припрятанными минс паями[56], посыпанными сахарной пудрой, и десертным вином, раскрывшимся на языке вкусом сладкой карамели и согревшим меня сильнее, чем разожжённый камин. И вскоре после этого я отдала ему свой первый поцелуй – он оказался сладким, нежным и очень приятным.

Эдит так и не вернулась в театр. И когда Ротбарт перевёл меня из кордебалета, назначив солисткой, я подумала лишь о том, насколько я счастлива получить такой подарок судьбы: я на ещё один шаг приблизилась к своей мечте – стать прима-балериной.

В то Рождество я вернулась в поместье с чемоданом-кофром, доверху набитым подарками для миссис Фишер. Мы отметили праздник вдвоём, вся остальная прислуга уехала, полагая, что их услуги после трагедии более не требуются. Нестрашно, ведь мы с миссис Фишер поклялись стать друг для друга семьёй. Она была рада присматривать за поместьем, а я платила ей за это приличное жалование. В то Рождество мы отметили мой новый статус, отведав пудингов[57], которые мы сочли самыми вкусными из всех, что пробовали в своих жизнях. На праздничном столе бланманже[58] с кофе и миндалём соседствовали с безе, желе из черешни и роз, птифурами с нотками бренди в глазури и марципановым печеньем с засахаренными орехами. Мне было сладко-хорошо и печально одновременно.

Через несколько дней я вернулась в Йорк, дав себе обещание: я стану лучшей солисткой, когда-либо танцевавшей на сцене театра Ротбарта.